Чтение онлайн

ослеплена желанием избавиться от Пластинина,а все остальное казалось каким-то нереальным, неважным. Как говорится, лес рубят - щепки летят. Вот только «щелкая угодила мне в самое сердце, и от этой нарывающей боли не было избавления. Каждую ночь я думала о Гельмс и хотелось лезть на стену от того, что я наделала. Понимать, что по моей вине человек больше не сможет не то что танцевать, а даже ходить и говорить - это непосильная ноша. И никакая любовь не стоит подобных жертв, хотя по глупости я когда-то утверждала обратное. Но на чужом несчастье счастья, как известно, не построишь, за все однажды придется заплатить. И теперь будучи беременной мне до ужаса страшно, что платить придется счастьем и здоровьем моего ребенка, ибо это самое ценное, что есть и когда-либо будет в моей жизни, а она -сука имеет привычку бить именно по самому дорогому. Поэтому проклятья матери Гельмс вогнали меня в такое оцепенение, что я долго не могла прийти в себя. Впрочем, ее слова потрясли всех: тетя Катя, как всегда, свое потрясение и шок выразила весьма бурно, Кристина растерянно ей поддакивала, а мама, как и я, застыла каменным изваянием, глядя в одну точку, пытаясь прийти в себя. Более - менее успокоились все только в такси. Мама присматривалась ко мне, словно пытаясь что-то понять, тетя Катя с Кристиной о чем-то тихо беседовали. Я же закрыв глаза, снова начала дышать, чувствуя, как меня потихонечку отпускает, уходя на дно, чтобы всплывать по ночам и мучить снова и снова. Дома у крестной все было по-прежнему: та же атмосфера, те же запахи, обстановка, вот только я была другой и ощущала все как-то иначе.
– Януль, ты чего застыла? Проходи, - осторожно подтолкнула меня крестная. Я кивнула и разувшись, медленно обошла квартиру под настороженными взглядами родных, а после прошла на лоджию. Открыв окно, сразу же посмотрела на то место, где обычно парковался Олег и прикусив губу, уткнулась лбом в оконную раму, пытаясь заглушить ноющее чувство.
– Как ты?- раздался за спиной голос мамы.
– Не знаю, - сглотнув колючий ком, прошептала я.
– Адаптируешься, - сухо заверила она, похлопав по плечу. Я кивнула, мама же заглянула мне в лицо и тихо резюмировала, словно все поняв.
– Тяжко пришлось.
– Могло быть и хуже, - горько усмехнувшись, попыталась я ее успокоить.
– Могло, - согласилась она, тяжело вздохнув.
– Стыдишься меня?- спросила я прямо, сама не зная, зачем. Мама хмыкнула, устремив задумчивый взгляд в даль.
– Скорее себя, - призналась она спустя некоторое время.- Постоянно думаю, в чем моя ошибка, как матери.
– Может, и ни в чем. Не все же зависит от воспитания, - возразила я.
– Не все, но определенные табу прививаются с детства. для тебя же отчего-то законы оказались не писаны,- покачала мама головой и повернувшись, обожгла меня взглядом полным разочарования.
– Откуда в тебе столько жестокости? Я задрожала, глотая подступившие слезы, но взгляд не отвела.
– Это глупость и страх, мама, а не жестокость.
– Ты этим себя оправдываешь?
– Я похожа на того, кто оправдывается?- хохотнула я сквозь слезы.
– Слишком горда для этого?- презрительно уточнила мама, на что мне оставалось только покачать головой.
– Какая гордость, мама?!
– устало отмахнулась я, поморщившись. Не рассказывать же ей, как мою гордость размазывали по шконке семь ночей.
– Тебе повезло, - меж тем заключила мама, и я не могла с ней не согласиться, ибо это действительно было так.
– Знаю.
– Надеюсь, ты теперь и цену всему знаешь, и второй шанс используешь с умом, -холодно произнесла она и взглянув мне в глаза, жестко припечатала.
– Я хочу, чтобы моя дочь стала достойной, сильной женщиной, которой по-настоящему есть, чем гордиться. Чтобы, когда она стояла рядом с таким мужчиной, как Олег Александрович, это не вызывало недоумение или скабрезные мысли, а лишь одобрение и понимание, что вот именно такая женщина и должна быть рядом с ним! Ты поняла меня?
– Поняла,- процедила я, думая, как сказать о беременности после такого спича.
– Прекрасно, а теперь пошли, душ примешь и за стол, нас уже заждались. Вечером мы уезжаем.
– Уже?
– удивилась я, не ожидая такой поспешности.
– Мне на работу, долгов куча после похорон, некогда рассусоливать, - в своей резкой манере отрапортовала мама. Я кивнула и послушно пошла за ней следом. За столом тетя Катя разряжала обстановку, как могла, но все равно было напряженно. Мама молча цедила вино, глядя в одну точку, Кристина с беспокойством следила за тем, как я методично жую салат, поэтому, когда пришло время выезжать, все вздохнули с облегчением. Только на вокзале я немного вышла из оцепенения, понимая, что возможно никогда сюда больше не вернусь. Пока мама с тетей Катей прощались, я подошла к Кристине и помявшись, неловко обняла ее.
– Спасибо, - прошептала, глотая подступившие слезы.
– Ему что-то передать?
– всматриваясь в мое лицо, тихо спросила она. Я усмехнулась и отрицательно покачала головой.
– Береги себя и будь счастливой, - пожелала я, сжав ее руку.
– Ты тоже.
– Я уже счастлива, - улыбнулась я через силу.
– Звони мне, ладно?
– попросила Крис.
– Хорошо, - кивнула я и поцеловав ее в щеку, повернулась к тете Кате.
– Ну, что, красавишна, сделала тебя Москва, - подвела крестная печальный итог.
– Еще как, - с невеселой усмешкой отозвалась я.
– А кажется, только вчера приехала покорять столичные вершины. Я, если честно, думала, у тебя получится.
– Ну, ведь почти получилось, - подмигнула я, пряча за иронией боль.
– Чуть-чуть не считается, - возразила тетя Катя и обняв, тяжело вздохнула.
– Дура, ты Янка, всю жизнь ведь теперь локти кусать будешь!
– Буду, - согласилась я и высвободившись из объятий, направилась в вагон. Забросив рюкзак с моими скромными пожитками на верхнюю полку, села у окна и сцепив дрожащие пальцы в замок, стала наблюдать за мелькающими на перроне лицами, пытаясь изо всех сил сдержать жгущие глаза слезы. Мама села напротив и поджав губы, тоже стала смотреть куда-то вдаль.
– Красивый закат, - тихо сказала она охрипшим голосом. Я посмотрела на раскаленное солнце, оставляющее за собой кровавый след и усмехнулась.
– Символично,- коротко отозвалась я.
– Да уж, - хмыкнула мама и откинувшись на стенку позади себя, закрыла глаза. Поезд тронулся и помчал меня в начало моего пути, как знаете в тех играх, когда выпадает не та клетка, и тебя возвращают на старт. Вот только в играх можно все начать заново, в жизни же дважды в одну реку не войдешь. Я в принципе и не собиралась, но и идей, как и чем жить дальше, у меня тоже пока не было. Рубцовск встретил нас хорошей погодой, тишиной и спокойствием. Люди здесь никуда не спешили, машин практически не было, улицы казались пустынными. После столицы такая размеренность вызывала у меня дискомфорт, поэтому я хотела поскорее оказаться дома, но войдя в квартиру, поняла, что и здесь мне покоя не будет. Без бабушки дом опустел, и все стало каким-то чужим, холодным, словно умерло вместе с ней. Я тоже была здесь чужой, как впрочем, и везде теперь, ибо застряла на распутье и больше не вписывалась ни в ту жизнь, ни в эту. Но с чего-то нужно было начинать, поэтому преодолевая в себе страх и проснувшееся вновь отчаянье, я на деревянных ногах прошла в свою комнату и стала разбирать рюкзак. Необходимо было спрятать снимки моего сокровища, дабы не беспокоить пока маму. На нее в последнее время и так слишком много всего навалилось, ей нужна была небольшая передышка от потрясений. Конечно, долго скрывать беременность я не смогу, но сейчас определенно не время для таких новостей. Полюбовавшись своей крохой, я спрятала снимки на дно бельевого шкафа и отправилась в душ, где впервые за почти два месяца рассмотрела себя в полный рост. Увиденное просто ужасало. От красоты не осталось и следа. Не то, чтобы меня это беспокоило, просто увидеть в зеркале совершенно другого человека довольно странно, но что действительно настораживало, так это отсутствие животика. Шел уже четвертый месяца я по-прежнему могла похвастаться идеальным прессом, и меня это пугало. Конечно, учитывая недобор веса и то, что я спортсменка, возможно, паниковать не стоило, но рисковать я не могла. Мой малыш столько пережил вместе со мной, что необходимо было, как можно скорее записаться в женскую консультацию и наблюдать беременность. Решив завтра с утра сразу же встать на учет, я немного успокоилась и приняла душ. Мама за это время приготовила обед, поэтому, когда я вышла из ванной, в нос ударил с ума сводящий аромат. У меня тут же свело желудок от голода, и я поспешила на кухню, хотя пересекаться лишний раз с мамой, мне не хотелось, но я теперь не могла думать только о себе.
– Садись, - кивком указала она на стул, когда я появилась в дверях кухни. Я молча села, мама поставила передо мной тарелку с супом и сев напротив, продолжила обедать, не обращая на меня совершенно никакого внимания. Это давило на психику, но разве я могла ее винить? Другая мать вообще 6ы отвернулась от такой дочери, моя же хоть и кривила лицо, но продолжала терпеть мое присутствие. Естественно, аппетит от этих размышлений у меня тут же пропал, но я продолжала есть суп, заставляя себя думать только о ребенке.
– К бабушке на кладбище когда собираешься сходить?- прервала мама наше молчание, встав, чтобы налить чай.
– Сегодня хотела,- поднялась я следом, чтобы помыть посуду.
– Тогда без меня, мне к трем на работу.
– Хорошо, нарисуй только план, как ее найти.
– Нарисую, - кивнула она и разложила по тарелкам десерт. Мы вновь сели и принялись пить чай, думая каждая о своем. Мне, если честно, казалось, что это не я тут сижу, что все это не со мной. Я просто не понимала, как после всего пережитого можно вот так обыденно попивать чаек, обсуждая насущные дела, словно и не было ничего. Как вообще можно жить, когда жизнь развалилась на куски?
– У тебя уже есть какие-нибудь мысли насчет того, чем заняться?
– словно зная, о чем я думаю, спросила мама.

– Пока нет, - выдавила я из себя, делая через силу глоток.
– Тогда почему 6ы тебе не пожить на даче? Присмотришь за садом, придешь в себя, окрепнешь, а там глядишь и надумаешь что-нибудь, - предложила она, не отрываясь от десерта. У меня же кусок встал поперек горла. Нет, я конечно, понимала всю целесообразность этого предложения и была только за, но также знала, что истинная причина заключается в том, что маме просто тяжело находится со мной в одном доме. Опять же осуждать я ее за это не могла, но и заглушить боль тоже.
– Хорошо, завтра утром уеду, - отодвинув тарелку, поднялась я из-за стола.
– Нарисуй, как найти могилку, я пошла переоденусь.
– Яна, - позвала меня мама, когда я уже была у выхода из кухни.
– Да?
– замерла, не оборачиваясь, глотая подступившие слезы.
– Так будет лучше и тебе и мне, - попыталась она объясниться.
– Я все понимаю, мам, - успокоила я ее, дрожа от едва сдерживаемых слез. Мама больше ничего не сказала, я же поспешила в свою комнату. Закрыв дверь, обессиленно опустилась на кровать и посмотрела на себя в зеркало. Слезы медленно текли по моим щекам, но я тут же яростно вытерла их, прошипев отражению: -Прекрати жалеть себя, дура! Ты все это заслужила, так что привыкай! Злость на саму себя придала мне сил, и я быстро собралась, после чего поехала на кладбище. И вот я здесь. Сижу, изливаю душу, до сих пор не веря, что все это происходит со мной.
– Ты знаешь, бабушка, я там думала, что главное - выжить. А теперь, когда выжила, не знаю, что с этой жизнью делать, - прошептала я, задумчиво глядя в небо.
– Кто я теперь? Чего хочу от этой жизни? К чему надо стремиться? Какой дорогой идти? Тысяча вопросов и ни одного ответа, хотя за спиной опыт далеко не двадцатилетней девчонки. Я столько всего познала за эти два года… Я взлетала так высоко и падала так низко, что страшно даже представить, не то, что испытать, но весь ужас в том, что жить где-то посередине я просто не умею. Может, мама права, надо побыть немного в уединении, прийти в себя, и тогда возможно все встанет на свои места? Надеюсь, что так, бабушка, очень надеюсь… Тяжело вздохнув, я медленно поднялась с лавочки и поцеловав напоследок бабушкино фото, тихим шагом пошла домой. На душе стало немного полегче, но я по-прежнему была потерянной, погруженной в себя, поэтому когда вышла из автобуса, не услышала, как меня кто-то окликнул.
– Янка, - схватили меня за руку, останавливая, отчего я испуганно шарахнулась, сжавшись, как пружина, готовая хорошенько врезать. В тюрьме к прикосновениям очень серьезное отношение, поэтому за этим все четко следят. Не дай бог еще с какой-нибудь опущенной соприкоснешься, потом не отмоешься. Сейчас, конечно, передо мной никакой непонятной личности быть не могло, но привитые там привычки были сильнее, поэтому я едва дышала, приходя в себя.
– Извини, напугала тебя, - неловко улыбнулась моя школьная подружка Настя, недоуменно взирая на то, как я заламываю пальцы в попытке успокоится.
– Ничего,- выдавила я из себя, растягивая одеревеневшие губы в искусственной улыбке, делая незаметный шаг назад, чтобы дать себе больше личного пространства. Как оказалось, после тюрьмы у меня на его ущемление повышенная чувствительность.
– Слушай, я тебя ели узнала! Ты.., очень изменилась. Если 6ы не твоя «гордая» осанка, прошла 6ы мимо, -хихикнула она, на что я тоже улыбнулась уже вполне искренне. В школе одно время все смеялись над моей прямой спиной и задранным подбородком, считая высокомерной курицей, пока до идиотов не дошло, что всему виной танцевальная выправка, а не мой характер.
– Да, видок у меня нынче колоритный.
– Брось, красоту ничем не испортишь. Вон, Джоли выглядит примерно, как ты и ничего - по-прежнему, самая красивая женщина, - подбодрила она меня.
– Ну, разве что только для больных на голову, но все равно спасибо, - отозвалась я со смешком.
– Всегда пожалуйста, - мягко улыбнулась она и тут же посерьезнев, осторожно спросила.
– А если серьезно…С тобой все в порядке? Выглядишь, как после болезни. Извини, конечно, что лезу не в свое дело! Просто столько разговоров было… - Я действительно болела сильно. Пневмонию запустила, - пояснила я сухо и с ленцой уточнила, хотя внутри все напряглось.
– И что же тут за разговоры были?
– Ну, тебя же на похоронах Александры Андреевны не было, вот люди и начали гадать, что да как. Тем более, мама твоя туда сюда каталась, - замялась она.
– И?
– Решили, что у тебя свадьба и типа ты ее откладывать не стала из-за похорон, говорили, с Александрой Андреевной вы не ладили в последнее время. Ну, и там разговоры, что вот дескать, деньги с людьми делают и все в таком духе, - покраснев, пересказала она. Я же засмеялась. Всякое слышала, но чтобы сплетни были созвучны с мечтами - впервые, хотя, пожалуй, в этом была определенная доля иронии.
– Ну, и как? Я похожа на богатую и счастливую новобрачную?
– весело поинтересовалась я, крутанувшись для наглядности в своем дешевом, нейлоновом костюме. Настя усмехнувшись, покачала головой.
– Жаль, я была 6ы не против, - театрально вздохнув, посетовала я.
– Не злись, Ян, сама знаешь, город маленький. Естественно, когда узнали, что ты хорошо в жизни устроилась, сразу стали обсуждать. В конце концов, не каждая девушка только приехав в столицу, попадает на Рублевку. А уж когда слух пошел, что мужчина у тебя политик, так вообще тебя новой Горбачевой(13) окрестили. Многие за твоим инстаграмом следят, так что ты у нас личность знаменитая.
– Ну, надо же, - подивилась я. Все-таки прав был Олег, не стоило выпендриваться и выставлять напоказ свою жизнь. Теперь придется пожинать плоды тщеславия, выслушивая насмешки, бредовые домыслы да шепотки да спиной. Вот тебе и покой, Яночка, твои столичные подвиги и здесь тебе аукнутся. Мама -то не спроста на дачу ссылает: наворотила дел, что и здесь притчей во языцех стала! И что теперь делать? Как завтра к врачу идти? Потом ведь кто-нибудь маме донесет. Взволнованная обрушившейся на меня, так называемой, славой, я наскоро отвязалась от Насти и поспешила домой. Нужно было до прихода мамы все обдумать и решить, как дальше действовать. Меньше всего мне хотелось, чтобы она вновь все узнала от левых людей, поэтому я пришла к мысли, что лучше все-таки рассказать ей о своем положении сейчас. В конце концов, кто как не мама даст правильный совет? Может, если 6ы я почаще его у нее спрашивала, не оказалась 6ы в этом дерьме, а то скрываю все из лучших побуждений, выходит же как всегда. Пожалуй, самое время учится на своих ошибках. Вот только сказать легче, чем сделать. Весь вечер я не могла найти в себе смелость, чтобы поговорить с мамой, пока она сама не заметила, что со мной что-то не так.
– Ты чего носишься взад-вперед?
– спросила она, когда я в очередной раз измерила шагами коридор.
– Иди, разбери пакеты, отложи все, что тебе пригодится на даче. Я было обрадовалась очередной отсрочке, но когда вошла на кухню, поняла, что больше не могу откладывать разговор. Поэтому собрав волю в кулак, вернулась в зал. Мама смотрела телевизор и заметила меня не сразу, но как только увидела, удивленно приподняла бровь. Видимо, выражение моего лица ей не понравилось, потому что она тут же напряглась и убавила громкость.
– Мне нужно с тобой поговорить, - торопливо объявила я, взволнованно кусая губы.
– В чем дело?
– чуть ли не по слогам процедила мама, побледнев.
– Я беременна, - призналась я, дрожа всем телом от перенапряжения, стиснув руки так, что впилась до боли ногтями в ладони. Мама переменилась в лице и тут же взглянула на мой живот, а потом снова мне в глаза. Несколько долгих минут она сверлила меня непроницаемым взглядом, а после, поджав губы холодно уточнила: -От кого?
– От Гладышева, конечно, - возмутилась я прежде, чем вспомнила, что не имею на это права.
– Конечно,- сыронизировала мама, уничижительно закатив глаза.
– Я была с Пластининым всего раз, - выдавила я из себя, сгорая от стыда и унижения.
– Зато сколько проблем, - прилетел мне заслуженный упрек, на который ответить я, естественно, не смогла. Но мама и не нуждалась в моих комментариях. Хлопнув в ладоши, она презрительно заключила, -И что же? Мне тебя поздравить с удачным стечением обстоятельств? Помчишься теперь в Москву с победным флагом выбивать свое место под солнцем?
– Господи, нет,- выдохнула я, шокированная и полностью раздавленная.
– Господи, нет,- выдохнула я, шокированная и полностью раздавленная.
– Тогда что?
– Я просто хотела тебе сказать, так как завтра иду на прием к врачу и чтобы потом ты не узнала от левых людей, - процедила я дрожащим голосом. Было невыносимо больно.
– Значит, ты собралась рожать, - подвела мама итог с таким видом, словно я не ребенка решила сохранить, а вселенское зло.
– Да, собралась,- бросила с вызовом, начиная заводиться.
– Бедный мужик, -выдала она с тяжелым вздохом, ошарашив меня.
– Да причем тут вообще он?- взорвалась я.
– Конечно, причем тут он, раз ты у нас решила, - хмыкнув, съязвила мама.
– А ты у него спроси, хочет он с тобой хоть что-то общее иметь после всего этого, а то рожать она собралась.
– Ну, раз я решила, мне зачем у кого-то спрашивать, - ядовито парировала я. А что? Если меня уже осудили, почему 6ы и не вести себя согласно этим суждениям?
– То есть ты у нас сама будешь ребенка поднимать?
– уточнила мама елейным голосом.
– Именно, мама! Слава богу, до тебя дошло.
– Ты не ехидничай тут, Яна!
– рявкнула она.
– Лучше скажи мне, на что ты его собралась содержать? Не образования, ни мозгов!
– Ну, как-то эти два года я обходилась без образования и мозгов, и ничего, как видишь!
– Да уж вижу, как ты обходилась! Здесь тоже мужика будешь по богаче искать?- выплюнула она с таким отвращением на лице, что у меня все внутри оборвалось, словно мне влепили пощечину.
– Знаешь, может, если 6ы ты хоть раз свою дочь пордержала, вместо того, чтобы спускать на нее всех собак, возможно, ей не пришлось 6ы тогда искать мужика!
– О, теперь я, значит, у тебя виновата!
– Я никогда никого не винила и свои проблемы, если ты забыла, решала всегда без твоего участия. Плохо ли, хорошо ли, но решала! К тебе ни разу не обратилась! А знаешь, почему? Потому что знала, что от тебя все равно помощи можно не ждать, ты скорее добьешь!
– Вот как? А что же мне тебя по головке погладить?
– Нет, но хотя 6ы раз побудь матерью, а не дрессировщиком.
– Тогда вот тебе мой материнский совет: сделай аборт и не мучайся!
– припечатала мама и вышла из зала, хлопнув со всей силы дверью в ванной. Я же окаменела от этого признания, от тупой боли, ударившей в самую душу. Казалось, будто мне перекрыли кислород. Открыв рот в беззвучном крике, я медленно опустилась на диван, закрывая дрожащими руками лицо, не в силах поверить, что мама действительно только что сказала это. Неужели она меня так ненавидит? Что вообще нужно чувствовать к своему ребенку, чтобы сказать ему, что жалеешь, что не сделала аборт?

У меня в голове не укладывалось все это. Конечно, я не заслуживаю доброго к себе отношения, но и такой жестокости тоже. Да ни один живой человек не заслуживает, чтобы родная мать швырнула ему в лицо такие слова! Чтобы такое сказать нужно что-то гораздо большее, чем неоправданные надежды, нужно с рождения не любить ребенка. Понимание этого переворачивало весь мой мир. На негнущихся ногах я прошла в свою комнату и закрывшись, легла на кровать, невидящим взглядом сверля потолок. Слез не было, внутри все заледенело. Я вдруг подумала о6 Олесе, о том, что она с самого детства живет со знанием, что мать не любит ее. Естественно, что этот бедный ребенок изо всех сил цеплялся за отца и отчаянно боролся за его внимание. Мне 6ы понять это раньше да пожалеть девчонку, а не записывать в соперницы, может, тогда все было 6ы иначе. Боже, сколько ошибок, сколько глупостей! Я ведь все разрушила. Абсолютно все… Что теперь с этой девочкой? Как она себя чувствует, брошенная отцом ради какой-то дуры?
– Яна, - тихо позвала меня мама, осторожно постучав в дверь, отвлекая от моих невеселых размышлений.
– Открой, пожалуйста.
– А ты разве не все сказала?
– холодно уточнила я, даже не шелохнувшись.
– Открой, дочунь, - всхлипнув, попросила мама, отчего у меня дыхание перехватило и зажгло глаза. Зажав рот ладонью, я уткнулась в подушку и разрыдалась. Мама же поняв, что открывать я не собираюсь, продолжила говорить: -Прости меня, донь! Это все на эмоциях. Ты же знаешь, язык мой -враг мой. Но поверь, я никогда, слышишь, никогда не жалела, что родила тебя! Ты же мой мир, ты мое все! Вся жизнь в тебе заключена, -плача, исповедовалась мама, разрывая мне сердце.
– Прости, может, я не стала хорошей матерью, но я старалась, очень старалась. Все, что я делала в этой жизни, я делала ради тебя! Каждый мой день начинался с мыслей о тебе и ими же заканчивался. Ты - это все, что у меня было и есть. Ты мой свет, ты моя радость, мой мир! Разве могу я о тебе жалеть? Нет и еще раз нет! Но… тебе я такой жизни не хочу, моя девочка, потому что это тяжело, слишком тяжело!
– А разве в жизни бывает легко, мам?
– тихо возразила я, открыв дверь. Мы на несколько секунд замерли, вглядываясь в заплаканные лица друг друга, а потом не сговариваясь, обнялись и тогда нас, наконец, отпустило. Все, что до этого мы сдерживали и подавляли, прорвалось наружу неудержимым потоком слез.
– Моя девочка, моя маленькая, что же ты с собой сделала, - приговаривала мама, плача вместе со мной, гладя по голове. Мы выплакивали всю свою боль, свои обиды, страхи, разочарования, несбывшиеся мечты и разрушенную любовь, и от этого, как не странно, становилось легче. Полночи мы проговорили, думая, что дальше делать и как лучше быть. Решили, что пока мне действительно лучше пожить на даче, окрепнуть и восстановиться, а там уже видно будет. Что касается Олега, то мама посоветовала пока его не трогать и ничего ему не говорить, чтобы лишний раз не дергать ни его, ни себя. Я была с ней согласна, более того, решила, что вообще к Гладышеву не стану

обращаться. Ребенок ему все равно не нужен, а навязываться - это не по мне. Наверняка, он решит, что я все специально подстроила, разозлиться и тогда неизвестно к чему это приведет. Да и зачем вообще это надо? Я для себя этого ребенка рожаю, так что Гладышеву о6 этом знать не обязательно. А то смешно получается, как многие у нас делают: сами все решают, у мужика не спросив, а потом алименты требуют. Нет, не хочу так. Проживем как-нибудь без алиментов, а главное - без оскорблений, унижений и грязных домыслов. Пусть заслужила, но ребенка своего марать не позволю, так что обойдемся без папы. И ему спокойней и нам. Решив все для себя, я впервые заснула спокойно. На следующий день мы вместе с мамой отправились в женскую консультацию. Я ужасно волновалась, как и всегда, перед осмотром, но врач заверила, что все с моим сокровищем в порядке: растет и развивается без отклонений, и уже совсем скоро начнет шевелиться. Также доктор развеяла мои страхи насчет отсутствия живота, сказав, что зачастую первая беременность долгое время незаметна, но конечно, не обошлось без предписаний, так как состояние у меня, безусловно, было далеким от нормального. Необходимо было восстановиться, чем я и собиралась заняться, приехав на дачу. Свежий воздух, здоровое питание, тишина и покой - что еще надо для того, чтобы поправить здоровье и восстановить душевное равновесие? В любом случае это все, на что я могла рассчитывать, поэтому была полна решимости привести себя в порядок, как можно быстрее, дабы подняться с колен и начать строить то будущее, которое я хочу для себя и своего ребенка. Говорят, труд из обезьяны сделал человека. Интересно, из меня под силу ли ему сотворить что-то достойное? Шутка, конечно, но трудилась я в поте лица. Работа в саду успокаивала меня и отвлекала от тяжких помыслов и переживаний. Я садила, поливала, полола с раннего утра и до самого вечера, находя в этом какую-то отдушину. После тотальной разрухи мне хотелось созидать, и когда в июле все зацвело и заплодоносило, я испытала настоящее счастье. Впервые я создала своими руками что-то прекрасное и полезное, и это было пусть маленьким, но шажком на пути к правильной жизни. Я как ребенок радовалась распустившимся цветам, семена которых еще недавно держала на ладони, первым оryрцам, боясь их даже срывать, не говоря о том, чтобы есть. Результаты моих трудов приводили меня в неописуемый восторг, и по вечерам я с улыбкой сидела на веранде, пила молоко, которое привозили из соседней деревушки, жуя булочки с маком, чувствуя удовлетворение от того, что сдержала клятву, данную своему малышу. Все было так, как я обещала в тюрьме: мы купались в местном озере, отъедались, постепенное набирая вес, посещали врача, читали книги, слушали музыку-в общем, жили спокойно, тихо, безопасно и почти хорошо, если 6ы не ночи, полные рвущей на части тоски. Я не могла заснуть, хотя от усталости валилась с ног. Стоило только закрыть глаза, как я видела перед собой дорогие черты, ощущала любимый до дрожи аромат и тянулась к нему всем своим существом, чтобы только разок прикоснуться, хоть на миг ощутить присутствие Олега, но как только протягивала руку, мираж ускользал, оставляя после себя такую пустоту и холод, что меня начинало ломать в болезненных судорогах. Я не могла без Гладышева, не получалось, как ни старалась. Везде был он, в каждом моем мгновении: чтобы я ни делала, чем 6ы не занимала свой разум, любовь к нему следовала за мной по пятам. Да что там?! Я вся была одной сплошной любовью к этому мужчине. Знаю, после всего вы скажите, что же это за любовь такая? Но если это не любовь - то что тогда? Если не она, то во имя чего я убивала и умирала каждую секунду в течении этого кошмара? Во имя чего я продавалась, унижалась и ломала себя, считая каждый день последним? Если это не любовь, то и вина, и боль, и горе, которые я тащу на плечах покорно и обреченно - не кресты мои, а чемоданы без ручек. И все, чем мучаюсь, от чего страдаю, за что проклинаю себя -ерунда и пустая трата времени. Если не любовь это, то на что я растратила всю себя и свою жизнь? думайте, что хотите, но я любила! Как умела, как могла, но любила и люблю! Любовь - светлое, прекрасное чувство, делающее человека лучше? К сожалению, мой опыт убеждает меня в обратном. Любовь преступна, и в этом ее смысл. Самые страшные преступления, самые жестокие убийства совершаются под эгидой любви. Неправда, что любовь созидает. Она разрушает, и я знаю не понаслышке, как это происходит. Безжалостно и грубо, словно на бойне мясник рубит душу в фарш, оставляя лишь кровавые лоскуты боли и непонимания: за что? Это не оправдание моим поступкам или попытка обелить себя. Что вы! Разве это возможно? Я просто пытаюсь объяснить, почему, несмотря на все уроки, обещания и клятвы, несмотря на потоки слез, уверений и страхов, я не выдержала и в конце октября оказалась в поезде Рубцовск-Омск -Москва, где и началась эта исповедь. А все потому, что сердцу плевать на любые доводы, и ни время, ни покой, ни даже наш ребенок, не способны вылечить мою израненную душу и стереть след этой проклятой любви. Каждый мой вздох -пытка, каждый миг - агония, и нет этому ни конца ни края. Чем больше времени проходило, чем больше становился мой малыш, тем сильнее была тяга к его отцу и невыносимей моя жизнь. Может, все дело в беременности и гормонах, а может, в том, что с приходом холодов, мне пришлось переехать домой и занять себя чем-то на весь день не представлялось возможным, вот и полезли эмоции наружу. В любом случае, справиться с внутренними демонами у меня не получилось. Не хватило ни воли, ни благоразумия, ни желания, если честно.

Мама, словно только и ждала, когда я сорвусь, даже ничего мне не сказала, просто дала деньги на дорогу. И вот спустя трое суток Москва встречает меня раскатами грома и проливным дождем. Вдыхаю воздух, пропитанный суетой, надеждами и разочарованиями. Сердце сжимается от ностальгии. Болезненно, отчаянно трепещется. В горле стоит ком, сглатываю его и осматриваюсь по сторонам. В сотнях столичных лиц ищу его глаза, но это бред, конечно, а я все равно лихорадочно всматриваюсь, прося чуда. Только забываю, что даже если увижу, все равно не смогу в эти глаза взглянуть. Никогда. Спросите меня, зачем я здесь? Сама не знаю. Наверное, чтобы попрощаться окончательно. Мне раньше не нравилась Москва, особенно москвичи, но сейчас я рада вернуться. Правильно говорят: наш дом там, где наше сердце. Мое рядом с ним, а он здесь. Нет, я его не потревожу. Не имею права, да и совесть не позволит. Если 6ы существовала хоть какая-то надежда на что-то, он уже 6ы дал знать. Честно признаюсь, я ждала. До последнего ждала. А теперь… Теперь пришла пора прощаться, похоронить воспоминания, надежды, мечты. Ну почему, почему я только оступившись, поняла, что нет ничего важнее, чем быть рядом с ним? Риторический вопрос, конечно же. Закрываю глаза и перевожу дыхание. Голова кружится от волнения, суеты и мелькающих лиц. Вокзальный шум бьет по натянутым нервам. Кто-то грубо толкает меня в сторону, инстинктивно хватаюсь за живот, и сердце колотится отчаянной птицей. Возвращаюсь в реальный мир, чувствую холод, усталость и голод. Пора передохнуть - в моем положении такие эмоциональные и физические нагрузки вредны. Тяжело вздыхаю, вытираю влагу со щек. Не знаю, были ли это слезы или дождь - неважно. Беру сумку и вливаюсь в спешащую толпу. Она подхватывает меня и направляет в сторону метро - то, что нужно. В электричке, как всегда, не протолкнуться. Я, зажатая между двумя толстушками, воняющими потом, какими-то пирожками и дешевой туалетной водой, едва сдерживаю рвоту, прикрываю рот рукой, заодно зажимая нос. Спустя десять минут в глазах темнеет, руки трясутся, и паника начинает захлестывать. Держусь из последних сил и как молитву повторяю про себя: только 6ы не потерять сознание, только 6ы не потерять! На нужной станции пулей вылетаю из удушливого вагона и жадно хватаю холодный воздух. Голова начинает кружится еще сильнее, страх заполняет душу. Только сейчас пришло понимание всей глупости моего порыва. О чем я думала? Какие могут быть путешествия в моем состоянии? А если со мной что-то случится? Это Москва. Тут будешь орать, что умираешь, никто не обратит внимания, разве что сморщиться от раздражения. Эта мысль моментально отрезвляет, тошнота отступает, да и дышать становится легче.

Восстанавливаю дыхание и иду в сторону недорогой гостиницы. К тете Кате не хотелось, у меня не было настроения и сил для разговоров, да и не ради этого я сюда приехала. В убогой комнатушке чувствую покой и радость. Стараюсь ни о чем не думать, хотя не получается подавить мысль о том, что на другой окраине города мужчина, ставший для меня всем миром. Глупо, по-детски, но преодолев расстояние почти в четыре тысячи километров, мне кажется, я ближе к нему. Но только физически. Эмоционально же между нами миллиарды километров, хотя точнее было 6ы сказать -бездна,ибо километры предполагают возможность их преодолеть, а бездна нет. Вновь слезы на глазах, только реветь нет никакого толка. Боже, я скоро с ума сойду! Сколько можно? Такая агония… рвет на части до отчаянного вопля , а в груди печет раскаленным огнем. Я готова биться о6 стену, чтобы только вытравить его образ из себя, но из этого лабиринта боли, сколько ни стараюсь, не могу найти путей. От сильного волнения вновь появилась тошнота. Лечу в ванную, падаю на колени перед унитазом и задыхаюсь от рвотных позывов. Перед глазами пелена, меня выворачивает наизнанку скудным завтраком, а после желчью. В эту секунду хочется умереть. Кажется, это длится вечность. Меня трясет, пот застилает глаза. Становится холодно, когда взбесившийся желудок полностью освобождается от любого намека на пищу. Обессиленно прислоняюсь к стене, дышу рвано, но зато в голове пусто. Нет ни одной проклятой, ядовитой мысли. Опустошенная и разбитая снимаю с себя всю одежду, встаю под горячие струи воды, закрываю глаза и проваливаюсь в забытье. Тепло и хорошо. Тихо. Сил, чтобы купить себе еды не было, поэтому я уснула голодная, хотя понимала, что должна лучше заботиться о себе, но только не сегодня. Мне хочется сохранить эту тишину и не нарушать ее ничем. А потом, наконец, уснуть без воспоминаний, отчаянного шепота, слез и завываний в подушку. Утром впечатления немного угасли, и я почувствовала в душе какое-то подобие покоя. Приведя себя в порядок и собравшись с силами, покидаю свое убежище. Выхожу на улицу, щурюсь от яркого солнечного света и, словно сорвавшийся с цепи пес, беру след дней, когда я была счастливой. Вы спросите, а не мазохистка ли я? Не знаю. Но мне необходима эта прогулка по местам, которые навсегда останутся нашими. Наверняка они есть у всех. Вот и у нас с ним было несколько таких. Не хочу травить себе душу, мне просто нужно погрустить о том счастливом времени и отпустить его, поставить точку в этой любви, которая не дожила до непреложного обета «в болезни и здравии, горе и радости.. Странный, сентиментальный порыв души, но как воздух необходимый. Полдня я бродила по Москве, никуда не спеша, ни о чем не заботясь и не думая. Удивительно, но это была моя первая и настоящая прогулка по этому городу, не считая единственного раза, когда все только началось. Но тогда я была поглощена другими вещами, достопримечательности столицы меня мало интересовали. Сейчас же я с интересом оглядывалась по сторонам, вновь открывая для себя этот город.

В таком безмятежном ритме прошло несколько дней. Боль не прошла. Наверное, и не пройдет никогда, но она не была такой невыносимой. Я приходила туда, где мы часто бывали с ним, закрывала глаза, представляла нас. А потом, словно нажимала внутри себя на кнопку “делит”, стирая все из памяти: обнуляя, блокируя его образ, его голос, шепот, запах и ощущения его губ и рук. Я помню каждый сантиметр его тела, каждую морщинку, родинку и шрам. Как же мне его не хватает! Я мечтала проснуться однажды, с чувством, будто все сон и нас просто не было. Но мечты они на то и мечты, чтобы никогда не сбываться. Сердце плачет и кричит о нем каждую минуту, а я просто привыкла к этой боли, поэтому уже не столь восприимчива. Поездка пошла мне на пользу — я готова жить дальше, мне есть ради чего. Когда я покупала билет до Рубцовска,вдруготчетливо поняла, все кончено и назад пути нет. Странное это чувство — принять сердцем то, что давно уже осмыслил разумом. Я медленно брела по городу, сама не зная куда. До моего рейса оставалось еще несколько часов, поэтому сидеть на вокзале не хотелось. Я шла, пока не оказалась перед рестораном “Марио”. Увидев вывеску, мое сердце ухнуло с огромной высоты вниз. С этим местом у меня были связаны особые воспоминания, которые я не решалась вытащить наружу даже сейчас. Достаточно уже того, что это его любимый ресторан. Все эти дни я обходила Марио, чтобы позволить себе такую роскошь. Сейчас же стояла и смотрела на когда-то бывшую родной вывеску, но не смела двинуться вперед. Сомнения терзали душу, хотелось войти и в то же время бежать отсюда как можно дальше. Но какой-то неведомой силой меня понесло внутрь, и я, не сопротивляясь, подчинилась ей. Дрожащей рукой обхватила ручку двери, замерла на мгновение, подсчитывая, сколько у меня денег. Вроде 6ы на чашку кофе хватает. Решительно потянула на себя дверь. Моментально окунулась в тепло и в божественный аромат, от которого у меня свело желудок. Я вошла внутрь, ко мне сразу же подошел метрдотель с вежливой улыбкой, но когда присмотрелся, то искренне заулыбался. И узнав меня, сказал: — О, сеньорита,добрый вечер! Какой сюрприз. Вы так давно не радовали наш взор своей божественной красотой, а мы вас ждали. Маэстро был безутешен, думая, что вам что-то пришлось не по вкусу, —театрально восклицал он. Мне же было неловко за свой внешний вид, отсутствие денег, за то, что ступила на территорию класса, к которому больше не относилась. Впрочем, я никогда ему и не принадлежала. Понимание этого я увидела в глазах мужчины, когда он скользнул по мне взглядом. Я сжалась, он смущенно улыбнулся. Стало страшно, что сейчас меня выпроводят. Но он преувеличенно радостно хлопнул в ладоши и подозвал одного из официантов. — Вашу одежду.

– Вашу одежду. Я дрожащими пальцами расстегнула куртку, которая была мне великовата, оставаясь в водолазке, обтянувшей меня, словно вторая кожа и делая мое положение очевидным. Раздевшись, я глянула на себя в зеркало и поморщилась. Волосы были небрежно собраны в хвост, лицо бледное, не накрашенное с обветренными, ярко-красными губами. Под глазами залегли тени.Потрепанная, уставшая, несчастная. Я так и не набрала нормальный вес, поэтому мой живот на фоне костлявых рук и ног казался огромным, как арбуз. Отвернувшись от зеркала, чтобы окончательно не портить настроение, я стала ждать, когда меня проводят за столик. Нервничала, переминалась с ноги на ногу, пока метрдотель не сказал: - Проходите, мы вам рады.

А затем обратился к официанту:

– Проводи сеньориту за столик у камина. Я благодарно улыбнулась за такую щепетильность и заботу. Мы всегда заказывали столик у камина, и я рада, что он оказался не занят. Следуя за официантом, я, как и в первый раз, прихожу в восторг от интерьера ресторана, выдержанного в пастельных тонах, декорированного к зиме припорошенными снегом рябинами со снегирями, сидящими на гроздьях красных ягод. Пока шла, замечала косые взгляды. На лицах собравшейся элиты было написано: «Кто ее сюда пустил?в. Сглотнув комок в горле, вздернула подбородок выше, хотя стыд и неловкость отравляли кровь. Я проклинала себя за то, что поддалась порыву и оказалась тут, но не бежать же обратно. Вежливо поблагодарив официанта, села лицом к окну и спряталась за меню, хотя кроме капучино ничего не могла себе позволить. Сделав заказ, сконцентрировала внимание на пробегающих за окном людях. Кофе принесли спустя несколько минут, я втянула потрясающий аромат - такой знакомый и привычный. В груди что-то сжалось. Прикрыв глаза, сделала глоток, обожглась, но даже не поморщилась, боль внутри была сильнее. Хотелось моргнуть и встретиться с ласковым взглядом ярких, лазурных, как летнее небо, глаз. Такого красивого и насыщенного оттенка я ни у кого не видела. До ломоты во всем теле было необходимо увидеть обаятельную, мальчишескую улыбку. Я зажмурилась, прогоняя образ, едва заметно встряхнула головой, и, открыв глаза, посмотрела в зал, проверяя, заметил ли кто-нибудь мое странное поведение. Но присутствующие были поглощены кто чем: едой, беседой, телефонными разговорами. Я с облегчением вздохнула, пока не посмотрела в сторону двери. Сердце замедлило ход. Мне хватило даже мимолетного взгляда, чтобы понять - это он. Задохнувшись от ужаса, я как можно ниже склонилась над чашкой кофе, пытаясь казаться незаметной. Наплевав на этикет; поставила локоть на стол, прикрывая лицо, украдкой наблюдая за ним. Пульс начало зашкаливать, когда я осторожно повернула голову. Мгновенно воздуха стало мало. Потому, как он был не один. Рядом с ним стояла высокая шатенка в черном пальто, которое он галантно помогал снять, шепча ей что-то, отчего на губах женщины играла легкая улыбка. Мои руки дрожали, как у алкоголички, а кровь шумела в висках, но я продолжала смотреть. Он был, как всегда безупречен: в дорогом темно-синем кашемировом пальто, которое небрежно снял и отдал метрдотелю, оставшись в пиджаке спортивного кроя, цвета океана, поверх бледно-голубой сорочки в мелкую клетку; серые брюки и темно-коричневые аксессуары заканчивали безукоризненный образ делового, состоятельного мужчины. Женщина была ему под стать: ухоженная, элегантная и судя по уверенному взгляду, самодостаточная. Впрочем, за ним других не водилось, кроме разве, что меня. Сейчас я это осознавала в полной мере, от того слезы наворачивались на глаза, хотелось убежать. Меня вновь затошнило, когда заметила, что его рука по-хозяйски лежит на ее талии. Отчаянье захлестнуло, как и дикий страх. Я застыла на своем месте, когда они, переговариваясь и смеясь, последовали за официантом к столику напротив меня. Я не знала, что мне делать, кроме как отвернуться и до крови прикусывать губу. Меня кидало то в жар, то в холод. Было невыносимо, адски больно и до тошноты страшно. Когда же я услышала уверенный женский голос, то выдержка покинула меня.
– Да просто из принципа узнаю, кто спонсировал его программу. Я сегодня подвергла его поведение критике в интервью, поэтому результат не заставит себя ждать. Ой, да черт с ним! Надоела уже работа. Я так ждала этого дня, ужасно соскучилась.
– Я тоже скучал, - раздался такой родной до дрожи, бархатный голос, - Очень, - многозначительно добавил он. Я была готова завыть от ревности, невыносимой боли. Каждая их фраза, смех, словно ядовитые стрелы впивались в мое сердце, отравляя кровь, вызывая адскую муку. До боли сжимая край стола холодными пальцами, я дрожала, пытаясь изо всех сил сдержать слезы. Хотелось провалиться сквозь землю, умереть прямо сейчас. Я задыхалась от понимания, что эта женщина все эти полгода, пока я загибалась от безысходности, была рядом с ним. И сегодня ночью она тоже будет рядом. В его постели. Чувствовать прикосновение его губ, сильных, с ума сводящих рук, дышать с ним в унисон и двигаться в такт. Хочется заорать дурниной от отчаянья и дикой, разрывающей боли, а я молчу, вцепившись в край стола. Трясусь всем телом, давясь прахом былых отношений, захлебываясь пониманием, что он стал только сильнее, а я все та же дура, не научившаяся ни жить дальше без него, ни хотя 6ы лгать, что все хорошо.

Не в силах вынести их тихий разговор и легкий смех, поднимаю взгляд и холодею, встретившись с равнодушным, абсолютно ничего не выражающим взглядом голубых, холодных, как лед, глаз. Смотрю в непроницаемое лицо, жадно впитываю родные черты; не пухлые и не тонкие губы - четко очерченные, нижняя чуть пухлее верхней; высокий лоб; глубоко посаженные, прищуренные глаза с сеточкой морщинок вокруг них; широкий нос, визуально кажущийся тонким из-за заостренного кончика - все зависело от того, с какой стороны на него посмотреть. На впалых щеках столь модная сейчас легкая небритость. В общем, все тот же охренительный мужик, от которого у меня, как и в первую встречу, захватило дух. Толька эта остановка дыхания была болезненной. Любимое лицо, такое холодное и отчужденное, разрывало душу в клочья. Сглатываю тяжело, ищу в его взгляде хоть какой-то проблеск чувств. Пусто. Мне нечем согреться в этих ледяных глазах. Я думала, что похоронила надежду, но когда он просто кивнул мне, я словно услышала оглушительный грохот разбившихся ожиданий. Последняя капля надежды испарилась. Смешно. Оказывается, я еще ждала чуда. Там, в глубине души, уповала, что как в долбаной мелодраме, он подойдет ко мне - не выдержит. Я до самого конца не верила, что больше не нужна ему. А финал наступил именно сейчас. Легкий кивок: равнодушный, безжалостный, жестокий в своей простоте, словно я лишь какая-то знакомая. Я не отвечаю на этот его жест. Лишь прожигаю полным боли и сожаления взглядом, но он отворачивается к своей спутнице и продолжает о чем-то с улыбкой рассказывать. В его действиях нет ни грамма наигранной радости, дабы спровоцировать меня на ревность. Нет, это не для него - он слишком уверен в себе. Он уважает себя. Ему нет необходимости опускаться на мой уровень, на уровень большинства людей, которые в подобной ситуации стали 6ы изображать безграничное счастье и вселенскую любовь. Ему это не нужно и я ему не нужна, как и моя ревность вкупе с болью. Он одним махом разорвал между нами канат. Если он что-то делает, то раз и навсегда. Слишком гордый, скрытный, скупой на эмоции и слова, он был и остается человеком дела. Если любит, то не на словах, хочет порвать - рвет, обрывает каждую ниточку. Он всегда был таким: принципиальным, решительным, жестким. Как же поздно я осознала, что за человек рядом со мной. Делаю тяжелый вдох, сил больше нет выносить пытку. Агония и безысходность вот-вот прольются в горьких слезах. Подзываю официанта и хриплым, надорванным голосом прошу: - Принесите счет. Мне кивают, я же усмехаюсь с горечью, ибо вот, перед глазами мой счет за ошибки - довольный жизнью любимый человек, но он не со мной. Впрочем, разве не этого я хотела для него? Разве не о6 этом молила небеса? Верно, о6 этом. Просто не думала, что это будет так больно. Настолько больно, что я забуду даже о страхе. А ведь если я сейчас встану, и Гладышев увидит мой живот, сразу все поймет и наверняка решит, что я специально его выследила тут, чтобы сообщить новость. Господи, это будет очередной позор и унижение! И зачем я вообще пошла сюда? Что теперь делать -то? Паника начала захлестывать меня, стоило только представить последствия, а что они будут ужасны, я ни

на секунду не сомневалась, поэтому говорить Гладышеву о малыше, как не собиралась, так и не собираюсь, тем более, теперь, когда у Олега, похоже, все наладилось. Пусть живет своей жизнью, а мне ни к чему все эти проблемы, которые непременно обрушатся на мою голову, как только он узнает, что через месяц у него родится еще один ребенок. Рисковать тем немногим, что у меня осталось, я не могу. Не для того я приехала, чтобы усложнить и без того сложную жизнь. Мне просто хотелось ненадолго вырваться из моего мира одиночества, раскаянья и боли, попрощаться с тем, что было без спешки и закрыть дверь в прошлое, запереть свои чувства и начать писать новую историю. знаю, очередная сентиментальная глупость, но если эта встреча - наказание за нее, дабы я не расслаблялась, то лучше мне умереть прямо на этом месте, ибо у меня нет сил, чтобы выдержать такое испытание. Я не смогу, просто не смогу… Дрожа, как припадочная, я едва дышала, когда передо мной положили счет. И зачем только я его попросила? Сидела бы, пока они не ушли. Пусть это невыносимо и мучительно больно, зато безопасно. Дрожащими руками притянула к себе счет и покосилась на Гладышева, он что-то сосредоточенно рассматривал в меню, делая заказ. Мне показалось это отличной возможностью, чтобы улизнуть, поэтому спешно сунув деньги в кожаную книжку, подскочила, как ужаленная и пошла к выходу, молясь, чтобы Гладышев не заметил живот. У меня нервы были на пределе, пока мне выдавали мою куртку, я поминутно оглядывалась, боясь, что Олег посмотрит в мою сторону, но он спокойно разговаривал со своей спутницей, словно ничего не произошло, словно я никогда ничего не значила в его жизни. Впрочем, чего я жду от человека, который умение держать свои чувства на привязи возвел в искусство? Никому и ни за что он не покажет, что у него на самом деле внутри. Умирать будет, но ни один мускул не дрогнет на лице. Этот мужчина давно научился вырабатывать в себе спокойствие, поняв, что нет другого оружия, чтобы защитить свою душу. И долгое время эта броня оберегала его. Разочарование в людях не тревожило, не выводило из себя, потому что он ни от кого ничего не требовал, не ждал. Ему было хорошо самому по себе, пока однажды не появилась неадекватная самодурка, понявшая, что даже такой на вид недоступный, сильный мужчина уязвим. И что завоевать его можно только любовью, ибо контролировать он умеет любые эмоции, кроме любви. Наверное, в наглости и самоуверенности все же есть свои плюсы, поскольку именно эти качества помогли мне влюбить в себя Олега, будь я поскромнее да поумнее, ничего 6ы не получилось. И в этом, пожалуй, заключена главная ирония: в нас разочаровываются чаще всего из-за тех же качеств, что и влюбились однажды. Разочарование же контролирует то единственное, что контролю не поддавалось. Поэтому, Гладышеву, возможно, сейчас также, как и мне, безумно больно, и пока я стою здесь в холле и сверлю его спину прощальным взглядом, полным горечи и муки, он за безмятежной улыбкой и спокойной беседой заживо сгорает в своих чувствах. Но этого мне уже никогда не узнать, да я и не хочу. Взглянув на него в последний раз, делаю решительный шаг к выходу и ухожу, не оборачиваясь, глотая подступившие слезы. Вот только все оказалось не так просто, как я думала. Стоило выйти на улицу, как ко мне подошел высокий мужчина в черном пальто, будто только и ждавший моего появления.
– Яна Владимировна?
– уточнил он, отчего у меня все внутри заледенело в ужасе. Расценив мое молчание по-своему, мужчина жестом указал мне на припаркованный недалеко, до боли знакомый, Майбах и вежливо, но настойчиво попросил.
– Пройдемте со мной. Я сразу все поняла и от волнения мне стало дурно, в глазах потемнело, и я начала медленно проваливаться в темноту, понимая, что наши с Гладышевым пути здесь не расходятся. О, нет, здесь они сплетаются навсегда!