Чтение онлайн

В крепости поселился со своей свитой главнокомандующий польскими войсками гетман великий литовский Карл Ходкевич — шестидесятилетний плотный мужчина с редкими седыми волосами и усами, концы которых были загнутыми вверх. И надбровные дуги у него были изогнуты вверх, из-за чего казалось, что брови залезли на лоб от удивления. Оттопыренные уши наводили на мысль, что в детстве воспитывали будущего гетмана так же, как обычных деревенских пацанят. В тот день, когда я видел великого литовского гетмана в первый раз, одет он был в синий жупан с золотыми пуговками, подпоясанный наборным ремнем из золотых прямоугольных пластинок, и обут в красные сафьяновые сапоги с вышитыми золотыми нитками крестиками в овальных рамках. Карл Ходкевич стоял на крыльце того, что раньше называлось донжоном, а теперь стало жилым домом владельца замка, встречал гостей — гетмана Малой Руси Петра Сагайдачного. Был гетман великий литовский без головного убора. Там встречают близкого человека, родственника или ничтожного просителя. Насколько я знаю, Петр Сагайдачный в родственниках Карла Ходкевича не числился. Если и понимал гетман Малой Руси тонкости политеса, вида не подал. Наверное, купился на улыбку главнокомандующего польской армией — типичную улыбку будущих западноевропейцев — растянутые до ушей губы и холодные, расчетливые глаза.

Надо признать, что нашему приходу поляки очень обрадовались. Крымские татары под командованием Джанибек-Гирея, сопровождавшие нас во время перехода и беспокоившие мелкими стычками, распустили слух, что разгромили нас. Поляки приуныли. Их было всего тридцать пять тысяч. Такими силами выстоять против трехсоттысячной турецкой армии шансов у них не было. Впрочем, треть турецкой армии составляли обоз и прислуга и еще треть — стражники из городских гарнизонов, умеющие только взятки брать. Карл Ходкевич повел Петра Сагайдачного внутрь дома, а нам, куренным атаманам, сопровождавшим гетмана, предложили подождать во дворе, как обычным слугам. Поскольку большинство этих атаманов — бывшие крестьяне, оскорбления они не поняли.

А я понял и тоже выказал неуважение — отошел в западный угол Княжьего двора, где, окруженные десятком наблюдателей, фехтовали на рапирах немецкий офицер-наемник и польский шляхтичам. Техничный немец — высокий, худой, длиннорукий, белобрысый и узколицый — побеждал импульсивного поляка, низкорослого и пухлого, но очень подвижного, из-за чего напоминал шарик ртути. Сражались обычными рапирами с деревянный наконечник на острие. Иногда после батмана наконечники слетали, но бой останавливали не сразу. Выиграть надо было по результату трех раундов. Видимо, любые поединки появились одновременно с цифрой три.

— Пся крев! — выругался поляк, проиграв в третий раз, и отдал победителю злотый — серебряную монету, по стоимости равную золотому флорину.

— Кто-нибудь еще хочет сразиться? — спросил на немецком языке наемник.

Среди шляхтичей не нашлось желающего расстаться со злотым.

— Я готов, если кто-нибудь одолжит рапиру. Свои оставил дома, на войне они ни к чему, — сказал я на польском языке.

— Возьми мою, — сразу предложил пухлый поляк.

Как догадываюсь, если я выиграю, это будет его маленькая месть немцу, а если проиграю, ему будет не так обидно.

Еще со времен своего первого учителя фехтования гепида Сафрака я знал, что германцы техничны и сильны, но действуют строго по правилам. Мой противник знал, что если я перехожу вправо, то после батмана нанесу стокатту под рукой, а я возьми и уколи над рукой. Во втором раунде поймал его на длинном выпале с приседанием, о чем он, возможно, знал, но раньше не сталкивался. В третьем я перекинул рапиру в левую руку, что было для немца не ново, но ударил, как правша. Тонкие губы на его узком лице выгнулись краями вверх, став похожими на букву V, что, как я догадался, обозначало улыбку, причем искреннюю.

— Мне говорили, что казаки — хорошие бойцы, — произнес он на немецком языке, отдавая мне злотый, полученный от поляка.

— Немцы тоже хорошие фехтовальщики, — откомплиментил я на его языке и сделал предложение, от которого было трудно отказаться: — Не хочешь сразиться со мной вдвоем с приятелем? — кивнул я на другого немца, такого же белобрысого верзилу. — Один раунд. Если победите, два злотых с меня, если проиграете, заплатите три.

— Вдвоем против тебя одного? — уточнил немец.

— Да, — подтвердил я, — но буду сражаться двумя рапирами, если кто-нибудь одолжит еще одну.

— Я одолжу, — предложил на немецком языке пожилой мужчина с обвисшими усами, придававшие его широкому и тщательно выбритому лицу грустное выражение, явно знатный поляк, одетый в вышитый золотом, черный жупан и, несмотря на жару, в бобровую шапку, выкрашенную по нынешней моде в зеленый цвет и с разрезом спереди, края которого соединял золотой сокол, расправивший крылья.

Позолоченная гарда его рапиры была фигурной, в виде двух переплетающихся восьмерок. В навершие вставлен бриллиант, не очень крупный, но хорошо ограненный. Этот камень стоил дороже всего остального. Эту рапиру я взял в правую руку, а первую — в левую.

Немцы не стали расходиться в стороны, чтобы нападать с двух сторон. Наверное, были уверены, что и так легко справятся. Я понял, что у них нет опыта фехтования с двуруким бойцом, поэтому сфинтил вправо и, на короткое время оказавшись один на один со знакомым противником, атаковал его с двух рук. От удара правой он уклонился, а вот укол левой пропустил. Фехтовать двумя рапирами легче, чем двумя мечами или саблями, потому что в укол не надо вкладывать много силы. Со вторым сражался одной рапирой. Поймал и его на заученной реакции на батман. Немцы тихо переговорили между собой, после чего первый отдал мне два злотых и золотой венгерский флорин. Видимо, второй мой противник сидел на мели.

— Твоя рапира оказалась удачной, — сказал пухлому поляку, возвращая его оружия и его злотый, выигранный мною в первом поединке.

У шляхтича не хватило сил отказаться от монеты.

— Я был уверен, что ты выиграешь! — сказал он в оправдание своей жадности.

Знатный поляк от злотого отказался.

— Оставь себе, ты его заслужил, — произнес он. — Давно я не видел такого хорошего фехтовальщика. У испанцев учился?

Испанцы сейчас законодатели моды в фехтовании.

— И у испанцев тоже, — ответил я.

— Я — князь Константин Вишневецкий, староста черкасский, — представился он и сделал предложение, от которого, по его мнению, я не смогу отказаться: — Моим младшим сыновьям Ежи и Александру нужен хороший учитель фехтования. Будешь получать по злотому в день.

Староста — это правитель территории, равной графству. Как я слышал, доходов от одной этой должности хватило бы, чтобы нанять сотню учителей фехтования, а у князя есть еще и множество собственных владений. Это он приютил и раскрутил Лжедмитрия, помог ему стать царем Московии и сделал свояком по второй, нынешней своей жене, женив на Марине Мнишек. Наверное, очень хотелось князю быть близким родственником царя. Видимо, кровь Рюриковичей не давала покоя. После свержения самозванца отсидел два года в русском плену, а потом помог второму самозванцу, но так и не приблизился к трону.

— Я был бы рад помочь родственнику, но после войны с турками уеду служить королю Франции, — соврал я, чтобы придать вес своему отказу.

— Мы родственники?! — удивился князь.

В любую эпоху, в какой бы стране я не находился, постоянно интересовался состоянием дел у моих путивльских потомков. Обычно информация поступала от купцов, русских или торговавших с Русью.

— Мы оба — потомки Рюриковичей, путивльских князей из ветви Ольговичей, которые потом сидели на киевском столе, пока его не захватили литвины, — рассказал я.