Чтение онлайн

— Благодарите Небо, как вы обещали этой ночью, — приблизившись, в свою очередь, проговорил Казанова.

— Если вам так угодно, я согласна! Не важно, кто кредитор, я у него в долгу! — и плача, и смеясь, отвечала она.

Больная пригубила кофе. Полина помогала ей, поддерживая ее голову и следя, чтобы она не опрокинула на себя содержимое чашки. Затем она вновь забылась сном.

Казанова и Полина оставались возле нее целый день, опасаясь нового кризиса или какого-то неожиданного поворота в состоянии больной. И все это время они дружески болтали и были похожи на отца с дочерью. Прошедшая ночь была, если можно так выразиться, путешествием, которое они совершили вдвоем, долгим плаванием на пароходе, где им приходилось беспрестанно сталкиваться, но нельзя было поссориться. В них проснулось взаимное уважение, и теперь каждый из них знал, что другой способен на человеческую привязанность, и это невзирая на усилия, которые они прикладывали обычно, чтобы скрыть это друг от друга.

— Я вам благодарна за дружеское участие, хотя мы и придерживаемся разных точек зрения, — повторяла Полина.

— Возраст и время научат вас тому, что человек — это не только его взгляды и точка зрения, так же как невозможно излить в книге свою душу, а еще меньше — изложить всю жизнь.

— Не этим ли вы тем не менее занимаетесь? Я имею в виду «Мемуары».

— Это зеркало, в которое я по собственной слабости частенько гляжусь. Но в зеркалах отражаются не только картины и виды, но и сама личность.

— Значит, писать бессмысленно, если в книгах остается лишь внешнее, видимость.

— Но человек — это и есть видимость. Как бы вы ни старались, он не знает самого себя.

— То бишь, по-вашему, истины нет нигде, ни в книгах, ни помимо них.

— Да, это так, нигде в мире нет истины, ибо мир и сам — одна видимость, сон, очень похожий на реальность, но весьма удаленный от какой бы то ни было истины, поскольку вся его материальность заключается в том, что нам не вырваться из него, как мы вырываемся из объятий Морфея.

— Вы не верите в существование иного мира?

— Я знаю одно: и он, в свою очередь, тоже будет лишь видимостью.

Была ночь, когда г-жа де Фонколомб очнулась от долгого сна. Полина помогла ей приподняться и сесть на постели. Больная спросила бульона и вина.

Подкрепившись, она отослала Полину, сказав, что больше не нуждается в ней и хочет остаться с глазу на глаз с шевалье.

Казанова придвинул кресло к изголовью кровати: голос его подруги был еще так слаб, что звучал не громче теплого ветерка, задувающего в спальню.

— Мой дорогой Жак, — прошептала она, — ты не разочаровал меня, ты все тот же, что и в моих воспоминаниях, которые я берегла пятьдесят лет как самое ценное из сокровищ, и ты все так же дорог моему сердцу.

Казанова взял протянутую ему руку — руку Генриетты, и сжал ее в своих руках. Они молчали, сдерживая слезы.

— Но ты не узнал меня, — продолжила она с улыбкой, — пока я не показала тебе некий знак, который раскрыл тебе мою душу. Неужто ты больший слепец, чем я, мой бедный друг? Неужто забыл Генриетту?

— Я не забыл ничего, — твердо отвечал Казанова. — Ни тебя, ни печальных слов, начертанных острой гранью бриллианта на стекле окна в тот роковой день, когда мы расстались навеки.

Он вынул из жилетного кармана лист тончайшей, пожелтевшей от времени бумаги и бережно развернул его: написанные правильным почерком строчки покрывали его.

Г-жа де Фонколомб взяла листок и долго ощупывала его, словно пытаясь прочесть с помощью пальцев. Казанова помнил наизусть каждое из слов, полвека освещавших его жизнь и рассеивающих непроглядную ночь его скептицизма.

Перенесясь в то счастливое вчера, в котором его чаяния и беды были словно наделены безгрешной красотой, он склонился к лицу Генриетты и покрыл его поцелуями. Ее глаза почти ничего не видели, а долгое одиночество покрыло ее душу толстым слоем снега. Затем Казанова шепотом по памяти прочел письмо:

Г-жа де Фонколомб долго молчала. Затем дотронулась губами до дрожащего в ее руках листка бумаги, в котором была вся ее душа, и вернула его Казанове.

— Итак, дорогой Жак, мы были друг для друга лишь сном.

— Иных снов достаточно, чтобы наполнить всю жизнь.

— Неужели всю жизнь? Так ты не встретил другую Генриетту, как я тебе пожелала?

— Она вновь передо мной, и она все та же.

— Увы! Возможно, небо затем и даровало мне эту милость: потерять зрение, чтобы не видеть, какой я стала.

— А каков нынче я, дорогая Генриетта? Что за человек прячется за отталкивающей маской, которую старость надела на мое лицо? Как знать, не отвратительнее ли моя душа?

— Мне не знакомо твое новое лицо, но тьма, в которой я пребываю, не пуста. Она жива, как это чудное летнее небо, чье дыхание, я это чувствую, вливается в открытые окна. Она полна тобой, каждую ночь после нашей встречи моя любовь зажигала на небе новую звезду.

— Я не сомневаюсь в твоей любви, моя дорогая Генриетта, как и в том, что простой и горькой реальности ты предпочитаешь пленительный сон, который приснился нам обоим и который мы продлили до нашего последнего часа. Но ты не смогла бы держать ответ за мою душу. Твоя нежность вызвездила для меня небо.

— Не сам ли ты сказал: старость надевает на наши лица безобразные карнавальные маски, покрывает наши тела язвами. Порой разъедает саму нашу душу, и горечь, сожаление, зависть отравляют постепенно наши самые большие добродетели и благородные чувства. Но те, кто имел счастье любить, научаются противостоять гримасам и лжи старости. Когда-то ты учил меня, дорогой Жак, что нет на земле иной мудрости, кроме той, что заставляет нас сделать счастливыми любимое существо, нет иной истины, кроме того понятия об его добродетелях и достоинствах, которое у нас складывается.

— За пятьдесят лет ты усвоила высказывания распутника, — смеясь, заметил Казанова.

— Я осталась верна тебе, как и обещала, и эта верность меня ежечасно полнит счастьем. Ты всегда был со мной, мой единственный друг. Это ли зовется «распутством»? Заново обретя тебя, я прошу у жизни одного: позволить мне вернуться на родину и упокоиться в той земле, которая была свидетелем моего рождения.

— Среди своих, — добавил Казанова.

— Все мои в этот миг передо мной, — прошептала Генриетта, — ты один был в силах дать мне последний миг счастья! Человек, от которого я бежала, когда мы встретились в Италии, — был моим мужем. Его давно уже нет в живых. Он принуждал меня вернуться лишь для того, чтобы снова стать матерью двоих детей, которых я — увы! — оставила на его попечение. После моего возвращения он более не относился ко мне как к супруге, и это единственный человеческий поступок, который по отношению ко мне совершило это грубое и мерзкое животное. Дети мои и внуки ведут подобающую им жизнь, и если Бог и не оградил их от всех напастей, обрушившихся на нашу страну, по крайней мере Он сохранил им жизнь. Иные перебрались в Америку, и мне достаточно уж и того, что они ведут достойную жизнь и что до сих пор беда обходит их стороной. Вскоре мы расстанемся, но на сей раз ненадолго, ибо недалек тот час, когда мы вновь свидимся там, где уж ничто нас не разлучит. Как только я окрепну, я вернусь во Францию, где хочу быть похороненной, но будь уверен: сердце мое останется здесь, подле тебя, в ожидании часа, когда Бог окончательно соединит нас. Я знаю, ты не веришь в бессмертие души и часто говорил мне, что жизнь — лишь сон. Не буду возражать, поскольку Высший умысел мне неведом, так же как и тебе. Но я чувствую, что наше земное бытие — не последний наш сон.