Чтение онлайн

Половину ночи Джакомо и Генриетта провели вместе, обмениваясь самыми нежными словами, или просто молчали от полноты чувств. Упоительное состояние унесло Генриетту на своих крыльях, и она незаметно уснула. Казанова в последний раз поцеловал ее в лоб и вышел.

Минуло несколько дней: г-жа де Фонколомб обрела видимость здоровья. Никто не знал и не мог догадываться, что говорили промеж себя той ночью она и шевалье де Сейнгальт.

Она велела начать сборы по возвращению во Францию, не торопясь, но и не откладывая, поскольку чувствовала, что слишком медлить нельзя. Она продиктовала четыре письма: одно своему банкиру в Лондоне, второе — нотариусу в Эксан-Провансе, в случае, если он жив. В противном случае она доверяла Полине выбрать иного законника. Еще два письма предназначались г-ну и г-же де С., проживавшим в Новом Орлеане.

На Полину было возложено хранить все эти письма и в случае, если ее госпожа не доберется до места назначения, взять на себя их доставку адресатам.

Туанет получила новый глаз: цвета лазури, лучше настоящего. Казанова подарил ей ручное зеркальце, чтобы она могла смотреться в него сколько ей вздумается. В первые дни она так и ходила повсюду с зеркальцем, на все натыкаясь.

Аббат Дюбуа отвешивал ей свои неуклюжие комплименты и даже считал, что искусственный глаз ярче и совершеннее по форме, чем тот, что был дарован ей Создателем.

Четыре дня спустя после кризиса, чуть было не унесшего г-жу де Фонколомб, две берлины покинули Дрезден и вернулись в замок Дукс, где выздоравливающая решила провести еще неделю, чтобы набраться сил. Хоть Джакомо и предсказывал ей многие лета, она желала вернуться во Францию, чтобы умереть там. Однако путь туда был долгим и отчаянно-опасным.

Бывшие любовники дали друг другу обещание в том, что первый, кто почувствует приближение смерти, известит другого письмом, в котором уже не будет речи о прощании, но лишь о счастье встречи. Генриетта предупредила, что это письмо она доверит не Полине, не желая раскрывать ей их тайну, а г-ну Розье, вот уже четыре десятка лет верно служившему ей и ставшему в какой-то степени ее alter ego [45] .

— Этот Розье как тень, его не слышно, не видно. Никогда не знаешь, здесь ли он, но когда нужно, он всегда под рукой и готов услужить. Он прожил подле вас как в суфлерской будке.

— Как никто другой знает он комедию моей жизни. Помнит лучше меня каждое слово. И, безусловно, ему известно, что вы для меня значите, мой нежный друг.

— Вы ему рассказали?

— Надо ли что-нибудь рассказывать своей тени?

— В таком случае речь идет о любви или же я не знаю, что означает это слово.

— Просто он там, где я.

— Небо, пусть же тени не испытывают горя, досады и ревности!

Полине не пришлось более избегать Казанову, которого его обретенная любовь к Генриетте отдалила от всех остальных женщин. Он впервые примирился со старостью, открыв для себя, что нынче — это его лучшая подруга, поскольку у нее лицо, голос и нежность г-жи де Фонколомб, в которой Джакомо было дорого все, вплоть до ее слепых потухших глаз, которые, словно глаза статуй, были обращены в вечность.

За два дня до даты, намеченной к отъезду, оказавшись как-то вместе с Полиной и Джакомо, г-жа де Фонколомб полушутя, полусерьезно вернулась к теме их любви. Джакомо признался, что проиграл пари, менее чем когда-либо расположенный становиться якобинцем, и напрямую заявил, что эта мечта его больше не занимает.

— Что ж, таким образом, дорогая Полина, вы устояли перед величайшим соблазнителем, которого вам дано было встретить на своем пути. Не знаю, поздравлять ли вас с этим, ведь он даже в его года остается приятнейшим мужчиной, глубочайшим философом, который имел мудрость совершить все безумства, которые ему предоставил случай.

— Почему вы не интересуетесь, не проиграла ли и я? — проговорила Полина.

— Неужто вы оставили ваши якобинские замашки? — подчеркнуто удивилась г-жа де Фонколомб. — Это было бы замечательным фактом, достойным войти в анналы.

— Мое обращение искренно, но недостойно быть записанным на скрижали истории, сударыня. Господин Казанова, знайте, я испытываю к вам самое дружеское расположение и нежность и готова заверить вас в том самым непосредственным образом.

Столь неожиданное заявление было подобно грому среди ясного неба: Джакомо сидел, открыв рот, не зная, что и сказать. Его желание, по правде сказать, только и держалось на удовольствии встречать отпор.

Пока ее друг пребывал в замешательстве, г-жа де Фонколомб едва удерживалась от смеха, однако в словах молодой женщины ей почудился некий новый пыл, не имеющий отношения к ее убеждениям.

— Ну же, сударь, не оставите же вы без ответа прямодушное признание в любви, которое вполне заслужили? — И, склонившись к уху Джакомо, так чтобы слышал только он, добавила: — Осчастливьте Полину! Этим вы осчастливите и Генриетту. Две женщины будут любить вас этой ночью, и та, которая будет не с вами, получит не меньшее наслаждение!

Г-жа де Фонколомб пожелала, чтобы Полина и Джакомо вместе поужинали в комнате шевалье. Г-ну Розье было велено таким образом приготовить соусы, чтобы участники состязания обрели наилучшую форму. Вина и ликеры должны были помочь им повторять подвиги до полного изнеможения.

Все эти приготовления были одобрены Полиной, и ее нисколько не смущало, что из этого не делается никакой тайны. Она ведь намеревалась выдержать осаду противника ни больше ни меньше на глазах всего человечества, включая и поваров, также поставленных в известность о готовящемся поединке: Казанове даже пришло в голову попросить ее сохранить за аббатом ложу в шкафу.

Сам же он слегка колебался, стоит ли так выставлять на всеобщее обозрение свой триумф, и г-же де Фонколомб пришлось напомнить ему, что прежде шевалье де Сейнгальт действовал с большей отвагой, веря, что любовь и игра — суть обстоятельства, в которых долг не знает срока давности.

В девять вечера он откланялся. Г-жа де Фонколомб вновь порекомендовала ему смешать воспоминание о Генриетте с блюдами и ликерами и обрести в объятиях Полины всю прелесть их юношеских забав.

— Будьте же верны мне, сохраняя верность страсти, которую вы щедро расточали стольким женщинам, так что ни одна из них не почувствовала, что ваш пыл угас.

В своей комнате Казанова обнаружил поднос с холодными блюдами, чья последовательность шла в четком соответствии с антрактами любовной комедии. Два канделябра стояли на столе, подсвечник освещал альков, так что сцены, разыгрываемые на этих подмостках, должны были отразиться на стенах, как в театре теней.

Несколькими минутами спустя Полина постучала в дверь и вошла. На ней была лишь газовая ночная рубашка, более легкая и прозрачная, чем самое тонкое кружево. Из украшений — те, что составляют естественные красоты юной девы. Джакомо нашел ее такой красивой в ее неглиже, что тут же воспылал к ней страстью, испугавшей его самого.