Чтение онлайн

У соседей картина была мрачной. Мы приехали в правление колхоза, чтобы встретиться с его председателем. Правление занимало большое здание с грязными и разбитыми окнами. Во внутреннем дворе ржавели под снегом обломки брошенного красного комбайна. Его безжалостно разобрали на запчасти, которые тут же продали соседним колхозам за наличные. В пустой и промерзшей приемной председателя находилась дюжина мрачного вида колхозников, от которых несло водочным перегаром и нестиранными носками. Они сидели в грязных ватниках рядом с засохшим цветком в горшке, ожидая приема и надеясь вымолить у председателя хоть немного денег. Никто из них не получал зарплату за работу в колхозе вот уже более четырех месяцев, и было заметно их нарастающее отчаяние. Одной женщине были нужны пятьдесят тысяч рублей на лекарство, другая говорила, что ее сын вырос из старых ботинок. Полный мужчина проклинал капитализм и недоброжелательно смотрел на нас, как на разносчиков чумы.

Председатель, Геннадий Печушкин, седой, с высокой прической, одетый в засаленный коричневый костюм, устало сидел за огромным дубовым рабочим столом, уставленным допотопными телефонами с наборными дисками и кнопочно-рычажным пультом управления – символом власти в советские времена. Позади него на стене висели два Красных знамени, располагавшихся по бокам от гипсового бюста Ленина в натуральную величину, выкрашенного ярко-золотой краской. Общую картину несколько нарушало светившееся белым гипсом место – отколотое у вождя ухо.

Печушкин даже не пытался изображать уверенность.

– Мы так не будем, мы не будем так… – простонал он, когда Рафал спросил, как у них в колхозе обстоят дела. Я сказал Печушкину, что мы только что от Серова.

– О-о-о! – произнес он угрюмо. – Им повезло с погодой. А весь наш урожай картофеля загубил дождь.

Видя недоверие на наших лицах при упоминании о дождях, которые пролились лишь по эту сторону изгороди, он резко прервал начатую фразу:

– Они… они там работают по-другому, – признался он. – Для нас это уже слишком поздно. Мы не можем приспособиться к этим новым веяниям. Нам должно помочь государство, оно должно выделить деньги, в противном случае нам не пережить еще одну такую зиму.

Я вернулся в Москву простуженным, однако рассказал все о поездке Немцову. Он открыл свою область для западного влияния больше, чем какой-либо другой региональный политик во всей России. Сама мысль о том, что отдельные люди могут и должны быть хозяевами своей собственной судьбы, без всякого обращения к государству за помощью или без всякой угрозы вмешательства правительства, была чужда большинству россиян и представлялась как некий импорт Немцова в Нижний Новгород. Теперь, когда он стал заместителем премьер-министра, появилась надежда, что он сможет постепенно внушить это чувство самостоятельности и остальным гражданам страны. Немцов привнес и другую свежую и тоже иностранную идею в Кремль: правительство существует для народа, а не для какого-то близкого к нему окружения, как это раньше полагала официальная власть в России со времен царской «Табели о рангах» в гражданской службе, негласно построенной на алчности и продажности чиновников. Вот почему не казалось исторической аномалией, что два богатейших российских финансиста – Владимир Потанин и Борис Березовский – занимали высшие посты в правительстве, а их корпоративные империи в то же время поглощали государственные активы. Об этом было известно и губернаторам, они знали, что это неправильно. Однако губернаторы сами стали занимать должности в советах директоров провинциальных компаний, превращавшихся в штабы их феодальных владений, а дополнительные доходы от их деятельности рассматривались как награда за их служение обществу. Даже не потерявшие самообладания коммунисты и националисты в Думе, уставшие от своих пламенных речей, направленных против влияния иностранцев и свободного рынка, после работы уезжали домой на предоставленных им государством «ауди» и «мерседесах».

Немцов торжественно обещал положить конец всем этим удобным, но приводящим к конфликтам интересов договоренностям, и начал срезать жирок с правительственных программ по дополнительным льготам для депутатов и правительственных чиновников. Делал это он с помощью своих ярких публичных выступлений, что сразу же удвоило его популярность. Как говорил Немцов, это отдавало каким-то неприятным привкусом высокомерия – в то время, когда Россия переживает тяжелые времена, ее государственные чиновники наслаждаются комфортом роскошных западных автомобилей. Кремлю следовало бы продать с аукциона все эти машины, чтобы пополнить бюджет, а вместо них купить всем чиновникам и государственным служащим отечественные «Волги», которые, по счастливому совпадению, производились в его краях.

Известно, что в России часто самые лучшие намерения без всякого злого умысла приводили к плохим результатам. Так случилось и в этот раз. Автозавод по производству «Волг» после получения этих хороших новостей сразу же поднял цену на свои нелепые драндулеты в пять раз, доведя стоимость автомобиля до 57 500 долларов. Аукционам по продаже «ауди» и «мерседесов» таинственным образом стало трудно добиваться ожидаемых доходов от продаж или хотя бы приблизиться к номинальной цене автомобиля «Волга». В итоге на этой операции правительство потеряло миллионы долларов.

Когда Немцов получил свой первый жесткий урок в кремлевской политике, я начал делать свои первые нетвердые шаги в качестве бизнес-репортера. Теперь, после моей поездки за пределы Москвы, вопрос об оживлении рынка в этой стране заставил меня сильнее, чем когда-либо прежде, углубиться во все несовместимые частности этого явления. Однако, несмотря ни на что, московские денежные мешки продолжали проникать в провинцию. Аппетит на «русский долг» был столь большим, что компания Бориса Йордана «Ренессанс» быстро подготовила новый пакет предложений, названных «Сельскохозяйственными долговыми обязательствами» (агробондами). Эти обязательства, подписанные региональными правительствами, представляли большой интерес для колхозов и других хозяйств. Можно было только догадываться, как какие-нибудь зубные врачи и прочие сообразительные инвесторы где-нибудь в Люксембурге быстро ухватились бы за такое невиданное дело – в семьсот сорок миллионов долларов векселей, деньги по которым, можно не сомневаться, пройдут долгий путь, пока дойдут до ремонта бюста Ленина в кабинете председателя колхоза Печушкина.

Рафал долго смеялся, когда я рассказал ему об агробондах.

– Эти дантисты, – предсказывал он, – имеют такой же высокий шанс когда-нибудь снова увидеть свои деньги, как Ельцин выиграть марафон.

Однажды весной 1997 года, когда в городе было сыро и всюду капало, а по Яузе с шумом проплывали льдины, мы с Робертой вновь поддались московскому рыночному безумию.

Мы только что вернулись с юга, где проводили отпуск в Сочи. Там лето наступает раньше, и богатые сибиряки ищут передышки от своей промерзшей тундры. Лицо еще саднило от загара, полученного под удивительным черноморским солнцем, а голова была наполнена шелестом пальмовых листьев и благоуханием эвкалиптовых рощ, огромными клубами вздымавшимися вверх вдоль всего сочинского побережья, усыпанного галькой. Сочи не походил ни на один из курортов, которые мне когда-либо довелось видеть, по крайней мере, по контингенту отдыхающих.

Остановились мы в гостинице «Редиссон Лазурная», современном здании недалеко от принадлежащих уединенной даче ельцинского правительства теннисных кортов, построенном на отвесном берегу и оборудованном подъемником внутри скалы для доставки отдыхающих вниз, на пляж. Гостиница принадлежала Газпрому, и ее верхние этажи всегда держались в резерве на случай приезда работников компании, которым понадобится несколько дней, чтобы оттаять после долгой работы вахтовым методом на арктических просторах Ямала. Построенная во флоридском стиле, гостиница «Лазурная» поднималась в небо трапецией, базирующейся на широком основании. С верхних этажей можно было любоваться морским пейзажем. Номер там стоил пятьсот долларов в сутки.

Мы сняли сносный номер на седьмом этаже, освободившийся после срочного, по вызову из края вечной мерзлоты, отъезда директора Красноярского алюминиевого завода. Не могу удержаться, чтобы не отметить, как господин Алюминий небрежно швырнул свою платиновую кредитную карточку «Америкен Экспресс» на мраморную стойку портье в холле гостиницы. Наличие подобной карточки могло означать лишь одно – ее хозяин имел солидный счет где-то на Западе, поскольку «Америкен Экспресс» не принимает вклады алюминиевыми болванками. Складывалось впечатление, что спутницей директора была не его жена. Скорее всего, это могла быть его дочь, стройное длинноногое создание, следовавшее за ним с надутыми губками. Нет, наверняка она не была его дочерью. Никто не ведет себя так со своей дочерью, особенно на людях.

Открытый бассейн гостиницы уже действовал, на его ступеньках, погрузившись по пояс в воду, сидело множество бледных и обрюзгших мужчин. Они с тревогой озирались вокруг в своих золотых ошейниках, как морские львы-альбиносы. Я заказал себе чай «Лонг Айленд» со льдом и уселся в один из шезлонгов, расставленных вокруг бассейна на полу из терракотовых плиток. Все это было бы очень похоже на Палм Бич или Бока Ратон, если позабыть об упадке и пыльной бедности пригородных поселений вокруг, увиденных нами во время короткой поездки на такси из аэропорта. Со стороны теннисных кортов доносились энергичные удары ракеток по мячу, запахи лосьона для загара и приносимые теплым бризом ароматы гамбургеров, поджаривавшихся на решетке для барбекю. Было трудно представить, что мы находились в России, а еще труднее было вообразить, что на расстоянии меньше десяти миль, в Абхазии, велась одна из самых кровопролитных войн после крушения коммунизма, унесшая тысячи жизней.