Чтение онлайн

Председатель Сельсовета живо смекнул, чем, так сказать, начальство успокоить, и предложил сбегать за самосядкой.

– Никако дело без того начинать незля.

– Что-о?.. А, впрочем, давай, - махнул рукой агент Стеннов.

За первой бутылкой, - другая. Потом корчага целая и солдатка Акулька со своими прелестями... До третьих петухов песни и гомон был. Что там было, не все известно, но только даже Акулька вскрикивала и пьяно стонала.

– Чо буошь делать? Акулька на што уж - чем роботит, и то не вытерпливат, - ворочались шабры.

А по-утру, солнце высоко уж встало, председатель, опухший и оморщившийся, обегал поселок, собрал мужиков в школьный сруб и побежал агенту докладывать: готовы, мол, ждут.

Шумно-матерно галдят поселковые и о фортелях агента, ночных, рассказывают, мотают сокрушенно головами.

– Вот и он.

– Ш-ш-ш!

Стихло все - мертво.

Не глядя ни на кого, прошел он к столу в глубине. С темными припухлыми подглазицами и мрачным взглядом. Мутно ему и стыдно настороженных мужиков - и от этого еще больше он ожесточается.

Сбоку болтается наган-револьвер, а сзади протискиваются оба милиционера, тоже опитых: вместе гулянку правили.

– Так что, товаришши, почтенное собрание, - замотался председатель у стола, - человек из города приехамши, агент. Насчет скота. Сам он все по-порядку доложит.

– Товарищи и друзья, - хрипло заговорил Стеннов. Хрипло, - и тяжелым взглядом уперся в Фильку, а тот заелозил и заморгал.
– Республика Советов в оченно тяжелом положеньи. Наследство царизма осталось нам - война и разруха во всех областях. А от неистовой колчаковщины еще хуже стало. Поэтому Советская власть в невиданно тяжелом положеньи. И еще тяжелей ей от войны, которую нам навязала Антанта с поляками...
– Остановился Стеннов, мутит его похмелье. Рыгнул он, и перегаром напахнул на ближних. Все мы должны итти на поддержку нашей власти. Потому - это наша власть. Исконная - от нас завязалась. Республике теперь нужна конница - лошади, стало быть. Мясо ей нужно для армии. Стало, надо каждому понять. Новый хомут на нас буржуазия одеть хотит. И все силы мы должны употребить власть свою и себя защитить. На вас, друзья, приходится - 60 лошадей, 40 коров и 30 овец. На вашу Тою. Так что раскладывайте. С кулака, с мироеда, конешно, поболе: все равно - не его трудами нажито. У кого помене с того помене и взять. На голытьбу безлошадную совсем нечего накладывать. Прошу приступить.

Председатель Совета, рыжий, недалекий и опасливый, встал-заметался:

– Ну, как же, старики, почтенное собранье?..

А по собранию гуд пошел. Кряхтят мужики, скребут затылки - в спинах даже дрожит. И с ними тайга кряхтит - старая, темная, кондовая, замшелая.

– Кормильцев-поильцев сдавать, значит.

– С голодухи помирать.

– Решить хотите люд чесной?

– Режьте лучше так!..

"...Так лучше режьте уж!.." доносится обратно из гущи, из лесу.

Бабы и ребята малые в проемы сруба влипли, губами шевелят, а тетка Евленья крестится. По щекам, как по тине пересохшей, слезы текут.

– Налоги-те, орали, отменяются. Вот те и отменили...

Подобрался к столу, к агенту, Филька и сверлит из-под клочковатых бровей:

– Ты нам объясни, значит, по-порядку господин-товариш...

– Ну-у, - буркнул тот. Нудно ему от истекшей ночи и от того, что этот мужичонко липнет, и от того, что за ним, за этим, тысячеглазая злобная темь притулилась, морем колышется.

– Я к тому, например, - слезливо моргает Филька под острым и чужим взглядом агента.
– В нашей деревне шиисят дворов и всего-то. Как же это?.. Стало - пошти што по три скотины враз со двора сводить?

– Чо ты понимашь!
– крикнул Василий-коммунист.
– С тебя, обалдуя, и вовсе, может, ничо не возмут.

Мужики перекинули на миг глаза на Василья, загудели:

– Ишь застаиват.

– Лыжник. Забегат.

– Ты мне пуговку-то не крути, - мельком только скользнув по Василью, воззрился Стеннов на Фильку.
– Шестьдесят дворов. В волости-то лучше про то знают - сколь у вас дворов. Вам только распределить, - у кого сколько свести.
– А наложили, значит, верно...

– А хто наложил-то?

– Таки же, как ты!

– Наложили... наложили...

– Нас-то не позвали, - орали Рублев и Хряпов со своими подголосками.

– А... а... а...
– заклокотало, заворочалось в срубе, и сотни глаз налились тяжелым гневом.

– Выборные накладывали. Что вы, как псы, стервеете!
– пробовал окриком взять Степан.

– Выборные?!

– О-ох!
– гневно охнуло по собранью.

– А хто их назначал? Ты?

– Василей ездил.

– Василей да он.

– Он выбирал их, глот!

"...Он их выбрал!.." - рявкнула тайга.

Но и в Стеннове поднялось все. Все человеческое и гордое поднялось против этого нелепого зверя, разинувшего клыковатую пасть:

– Молчать! Колчаковцы вы! Контр-революционеры! Для Советской власти десятину жалеете. Сто тридцать возьмут - еще 500 останется. И то жаль. Ну, Советская власть не така, - не отступит перед вашим брюхом.

– Ага! Брюха-а... а у вас - животы?

– Ишь орет, как урядник.

– Каки пятьсот? А пало сколь за зиму, за весну...

– Не щитат, живорез.

– Корма-те каки были?

– Товарищи... старики... к порядку. Господи!
– лепетал побелевший председатель.

Но поселковцы уж закусили удила:

– Како право орать имешь? Кобель ты!

– Ишь чего расписыват!

– Не просили, да давали. А тут - на!

– Кака Совецка влась? Чо он облыживат? Камуния этта.

– Зачем это наша-то влась с винтовками-те тебя, халуя такого, послала?
– пропел из задних рядов Хряпов.
– Вре-от он, старики.

– А сам-от чо не жретвашь? Псу под хвост, на гулянку этто вам!

– Ты гуляшь, а мы - жретвуй.

– Рабенка без куска оставляй.

"...Без куска... без куска... без куска..." - загремела тайга, и помутнелые от черной злобы глаза, и заскорузлые руки, судорожно скрючиваясь, полезли к агенту Стеннову.

А тот, волнуясь и не попадая, отстегивал кобур. Но когда увидали эти его жесты, еще больше завыло собранье. Жажда крови закипела и поднялась до краев. А тайга тут - машет над ними и красным в глаза дразнит.

Больше всех орал Семен, и Стеннов, - уже бледный и отрезвевший, крикнул:

– А-а... ты народ мутить. Арестуйте-ка этого коновода, товарищи!

Милиционеры было-потянулись к Семену. Но поздно уже было. Прорвало, как плотину, и понесло. Закружились головы, потные, со слипшимися волосами, ругань и желтая пена с оскаленных губ. Раз только и стрелил Стеннов из нагана и повалил Фильку (бедного Фильку!). Раз только и успел крикнуть, прощаясь с жизнью... А там - чуть не на части разорвали Стеннова, и лицо - в кровавый, плоский блин.