Кедровый дух
Шрифт:
Таяла она, как мед, от его речей и вся отворялась:
– Люби меня, ненаглядный... цалуй меня...
"...Настали времена, и сроки исполнились. Пирую я свадьбы-детей. Любитесь, ребятушки, так, чтобы земля стонала, и вспыхивали цветы. Так, чтобы слово ласковое смолой янтарной прожигало землю. Так, чтобы яростна ваша радость была, как огонь в горну, а студеное горе - колодезной водой, - в них закаливается ратное сердце. Пусть ударяются губы о губы так, чтобы кровь звонко брызгала в них: крепко взрастает все, политое кровью. Крепко цепляйтесь за землю и пойте песни весени, приходящей каждый год"...
Ночи были сумеречно-светлые.
Однажды, - когда он расстался с девушкой и подождал, пока стукнет за ней калитка, и потом шел по задам, - три тени, прытких, отделились от прясла и преградили ему дорогу.
Шел Иванов, неся в себе переливающуюся радость свиданья и победный крик соленых на губах поцелуев.
В одной фигуре он признал Семена с толстой палкой-корняком, а в двух других - некрутье. Подходя, он видел, как блестели глаза и подергивалось лицо у Семена...
– Ну, што, сволочь. Девок наших портить зачал?
– Вы, ребята, я вижу не с добром, - пробормотал Иванов, ища вокруг чего для обороны.
– Бей его!.. мать-перемать...
– взвизгнул Семен, и тяжелая суковатая палка зашибла со-скользом руку Иванову.
А тайга загоготала:
"... Эгей...го-о!.."
– А-а...
– как от ожога скривился Иванов.
– Так вы вот как?
"...Так вот... так вот..." - торжествующе зашелестели заросли.
"...Эгей... го-о!" - выкатилось обратно из-за Баксы.
Кинулся Иванов на Семена - там уж налетают остальные двое. Нет в руках ничего у Иванова.
Горячее что-то потекло по лбу...
Если чего-то не сделает - скоро он свалится.
Бросился в глаза кустик березовый - так в аршин, - схватился обеими руками за него. Рванул. Взлетела кверху березка совсем с накоренной землей, осыпалась.
А Семен озлился пуще. Сызнова со свистом взнеслась палка, но опуститься не успела: поднырнул Иванов и тушей тяжкой насел, подмял Семена и сразмаху ткнул кулаком в зубы.
Палка-корняк, шишковатая, уже в руках у техника. Вскочил, размахивает и сам наступает. Звизданул новобранца по башке - завизжал тот.
Не выдержали оба и побежали.
Вынул кисет Иванов и погрозил в спины:
– Я вас, сволочи, перестреляю вдругорядь... псы!
"...Вдругорядь - цыть!" - перешли враз на сторону техника кусты.
Левую руку и лоб здорово саднило, а спина ныла в нескольких местах (помолотили ее!), но внутри Иванова гремел веселый смех и ликованье.
А палку взял с собой - память.
На утро по деревне все разузнали. Семка и двое призванных исчезли из поселка, разъяснив домашним, что техник мстить будет. Они уйдут на время. Куда - их дело.
– Варьку Королеву с техником застали.
Однако, когда о ночном происшествии спросили техника Иванова и о том, почему у него покарябаны лоб и рука - он со смехом рассказал:
– Вышел ночью до-ветру и спросонья с крыльца свалился. Руку ссадил и лбом кокнулся.
Никто этой басне не поверил, но желанье скрыть историю молчаливо одобрили.
Днем к дяде Михайлу, где жил техник Иванов, зашла Варя. Оглядывается, взволнованная. Заделье нашла:
– К хресному на выселок собралась. Дочери, поди, есь чо передать, Прасковья Егоровна.
А сама выискивает глазами. Кого?
Слышала, как в летняке*1 зашагал и вышел на крыльцо, а потом проплыл под окнами в улицу Иванов с повязанной головой.
А Прасковья Егоровна зашептала:
– Ну, девка, цапаться из-за тя зачали. Лешая.
– Срам-от какой, тетенька, Прасковья Егоровна. Шибко повредили техника-то?
– Нну-у. Чо ему сделатся, медведю? Царапины на ем. А Семену-то, сказывают, он полрта вынес.
– И чо этто пристал ко мне Семен этот? Проклятый! Шишига бы его в тайге-то задрала.
– А промежду вами ничо эдакова не было с эттим-то?
Варя до слез скраснела и - пробормотав:
– Штой-то вы, тетенька...
– поспешила распрощаться.
– Скажи Степаниде-то: холсты-те, мол, готовы. Пущай придет, возьмет!
– крикнула хозяйка уж вслед Варваре.
В кедровнике на тропе встретил ее Иванов. Он обошел кругом избы, перебросился через прясла и задами вышел.
– Феденька! Что они, зимогоры, с тобой сделали?
– Да ничего, Варюшка. Ей-ей, ничего: оцарапали только свистуны...
– Тяжко мне будет жить на деревне...
– вздохнула, отворачиваясь, Варя.
– Прославят меня теперь.
– Да - ну их к чорту. Пусть славят. В город я тебя увезу. Люба моя... Варенька... жена моя...
– Не про то я. И не надо мне эттого. Бросишь, ай еще чего - затяжелею, - сама и взрощу, и выкормлю. Смотри-ка, руки-то какие. Как корни во все вцепятся. Ну, только любил бы ты меня. Ласки охота мне. Не на издевки, дескать, я себя бросила. А взял потому, что мила была... _______________
*1 Летняк - пристройка к избе, неотапливаемая.
7.
Тоя кипела изнутри. Но пуще всего проглядывала наивная хозяйственная дума.
– Э-эх! До страды бы управиться с эттим.
А Петров день - вот он.
Накануне - воскресенье было - все затихло, о пакете только каком-то (который вершник, промчавшийся ночью, завез) дядя Михайло шопотом два слова технику обронил. На вопрос о содержании пакета отрезал:
– Большевицкой, должно.
Повстанческий или от властей - не мог допытаться Иванов. Михайло сам больше ничего не знал.
Мирно по виду полегла спать Тоя, понижая голоса до молитвенных шопотков в углах, как в ночь, окрыляемую вспышками дальних молний. Игр воскресных никаких не было. Варя до заката ушла к крестному в заболотье, и техник, провожавший ее за Баксу, рано лег спать, осиянный и пропитанный весь долгим расставаньем в лесу...
Спал он крепко и комаров, набившихся в летняк и жучивших его, не слышал...
Вдруг - надоедливо засвиристел в его ушах встревоженный шопот. Отдых был короток - тело не верило, что надо вставать... С усильем открыл глаза Иванов...