Чтение онлайн

*1 Бурундук - зверек из породы белок.

– Ну, это, пожалуй, сорвется, - усмехнулся Иванов, в надежде на узловатую силу свою.

А потом вновь проникла к его сердцу змея, и пригнулся он к глазам Вари:

– Лаком он до тебя, Семен-то... Уж не любишься ли ты с ним?

– Столь же лаком, как и ты, - вдруг рассердилась Варя.
– И ни с кем не люблюсь я.
– И, выдернув руку, пошла вперед.

– Штой-то вы там? Венчались ли чо-ли?
– встретили их играющие и засмеялись.

– Ой, загнал, подруженьки. Измаял, леший, язви его. Чуть что не до поскотины гнал.

Семен, проходя, намеренно крепко задел техника плечом, а тот подозрительно и недобро проследил ему.

– Не гнал он ее, а в кустах мял, - выязвил Семен в сторону.

– Одни у те пакости на уме, Семка, - вспыхнула Варя.
– Льнешь ты ко мне всю весну. Как муха к меду пристаешь. А срам я от тея только терплю. Охальник ты. И не указ мне.

– Ишь ты - фря-недотрога.

– Чо же не становитесь-то?

– Чо ей бегать-то больше?
– ревниво и с натяжным смехом процедил Семен.
– Достукалась: с царевичем-то неохота разлучаться... Рада кобыла овсу - на што ей трава в лесу?

– Ох, и ботало же ты коровье, Семка. И стыда у тебя на мизинец нет, кинула ему девушка, уходя с поляны.

– А ты думашь с техником-то шуры-муры завела, дык и в павы попала... Ты это брось, голуба, брось...
– угрожающе протянул он ей вслед.
– Мы и технику-то твому ребра пощитам.

– Что-то ты, дружок, больно крылья распускать начинаешь да клоктать, что индюк, - скривился в усмешку Иванов.
– Ты бы, знаешь, скорей попробовал.

– Ниччо... попробуем... дай срок.

Иванов хотел что-то в ответ добавить, но промолчал, а, свернув цыгарку, отчетливо плюнул в сторону и запалил крицалом*1 огонь.

На работы с партией с той поры не ходил Семен. _______________

*1 Крицало - кусок стали; ударяя в кремень, высекает искру, зажигающую трут.

4.

На другой день партия техника Иванова ушла на болота - еще туманы белые курились в выси.

Кончала она сегодня по этой линии разбивку, и последний пикет N 115+30 был забит в самую речку Черемшанку в болотном устье как раз против полудня. На берегу тут и Королева сторожка: полднить партия вышла к ней.

Король с семьей, оказывается, был на поле и вокурат только что отполдничал и Соловка в телегу впрягал.

– Здравствуйте-ка. И мы вам на помочь.

– Милости просим, Федор Палыч, - возвратил Король. Мужик росту невысокого, с широкой улыбкой и спокойными движениями - тихий и углубленный, по фамилии - Плотников, по прозвищу - Король. Фамилию-то его, однако, в Сельсовете разве только знали.

А Варвара, осветленная, только головой мотнула и прошептала:

– Здрастуйте, Федор Палыч.

– Косите, что ли?
– спросил Иванов, вешая сумку с абрисами*1 на костыль в простенке и садясь на корявый сутунок*2 у сторожки.
– Рано что-то: до Петрова дня неделя не дошла еще.

– Дыть нады-ть. Разряшенье специяльно в поселке брал. Вышло сено бяда. И то уж я впоследях у дороги займовался.

– Ну, как травка? Радует?

– Трава - у-ух! Один пырей кошу - в пояс. Литовок вот нет: у меня допрежь какой запас был, а теперь поизносились. Трава да время пообкусали. Низашто все-те луга не выкосить. Да и работники-то у меня - сам знашь: девка да мальчонка. Баба с домом да огородом покедова: некода.

– Хочешь меня нанять?

– Ай-да! Чо? Ты сколь получашь - хвунт? Ну, я тебе два положу и харчи.

– А не дешево? Чать по пуду кладут за косьбу-то. Австрийцы и те по двадцать получают. _______________

*1 Абрис - черновой набросок плана местности с натуры.

*2 Сутунок - короткое, толстое бревно.

– Дак ты, поди - несвычен. Литовки ломать буошь. Хе-хе-хе!
– легонько пошучивал Король.

– Кашивал я раньше, Митрий Лукьяныч.
– Раньше, в мальчишках. Но теперь, пожалуй, мне и против Варвары не выдержать: силы-то уйма, выносливости не хватит.

– Да уж Варя у меня за парня сходит-правит. Митька чо? Несмыслен и жидок ишо. Велико ли дело десять годов? А ты что - владенья мои мерять хошь?

– Да вот: вышли в конец линии, в речку уперлись. Теперь уж до завтра. Нивелировать с последнего пикета буду.

– Домой, значит, сичас. Айда - подвезу. Мне кой-каки дела справить в деревне. Аген, сказывали, должон седни примчать из Елгая. Проезжий в Павловское сказывал: у нас, грит, разверстыват и на вашу целит. Ай-да?!

– Спасибо. Пожалуй что. На ночь едешь?

– Да уж не ране, как завтре к утру. А то и пожже.

Сели, поехали.

– Прощай, Варя!

За версту уж вспомнил Иванов, что оставил сумку на костыле, у сторожки. Тьфу! Хотел-было сказать Королю, но прикусил язык:

"Вот хорошо-то: вечером нарочно верхом съезжу".

Багровым нарывом пухла любовь в его сердце, и рад он был каждому случаю повидать Варю.

Только перед поскотиной тоинской сказал отцу-Королю про сумку.

– Эка ты. И Варька не приметила. Как же теперь?

– А-а... Отдохну и сгоняю вершнем, - особенно равнодушно протянул техник.
– Далеко ли тут? Верст восемь прямиком-то, не по болотам.

– Возле того.

"И пешком бы сбегал..." - мысленно добавил Иванов.

Забытую сумку Варя увидела взадолге, когда к чугунному рукомойнику подошла. А как увидела - похолодела, и сердце остановилось.

– Как же это так?.. Бежать - не догонишь уж. А ему, поди, надо... О-ох! и не надо, так вернется...

На покосе крепкий и клейкий запах - дыханье колосящихся и цветущих трав (пырейный - хлебный, душицы - девичий нежный, подмаренника - грубоватый мужской) - клейкий и влажный, касается ласковыми взмывами разгоряченных щек и медленно целует глаза, закрывающиеся в истоме: от тяжелой работы, летнего тепла и отравленного вчерашним тела.

Днем, когда косила, часто застилало глаза. Что это? Падает-ложится скошенным рядом трава, а издали вздымается марево, тенью накатывается и вместе со вздохом падает в грудь, в самую глубь ее, а оттуда разносится струйками болькими, томительными, и руки немеют.

Ветер ли это тенью, теплой, удушливой, набегает по земле и захлестывает незримой сетью?

Тихо она остановится и обопрется на литовку:

"Бежать ли? Уехать и мне домой? Тятька осерчает, - дело бросила... Митьку послать с сумкой... Мамынька! Рази оставит он?.."