Чтение онлайн

– Арфа... Это - арфа?

– А что?

Эйлет ещё в себя не пришла - а сидха, как ни в чём ни бывало, возится с инструментом.

– Да уж скорее бубен... Арфа должна быть такой изогнутой, - руки-тени пытаются изобразить нечто женственное, - А это - гроб. На боку, без крышки и донышка, со струнами, но гроб.

Или - пианино. После того, как от него оторвали клавиши, педали, молоточки, и всё такое. Клирик точно не знал, что. Но струны внутри были...

– Как вы на этом играете?

– Никак. Если мама не заставляет. Маме некогда. А у нас не получается! Даже у Эйры выходят только совсем простенькие мелодии.

Выяснилось - всё не так плохо, как кажется. Хуже! Клирик видел перед собой второй по совершенству инструмент эпохи - за первым, органом, нужно ехать как минимум в Африку. К византийцам. А прославленная ирландская арфа... Ну не гроб. Это - сгоряча. Ящик. Внутри щедро натянуты струны. Всё. Желаете взять полутон? Прижимайте струну к деке рукой, другой её играйте. Два полутона подряд? Или вовсе музыка в шотландском стиле? Из одних полутонов? Как хотите, так и успевайте. Ловчите. Изворачивайтесь. Иначе, ваш предел - корявый "Чижик-Пыжик". Хотя... насчет одних полутонов - идея! Если все струны прижать разом... Чем-нибудь. И привязать это что-то...

Сидха долго мучила арфу, перевела на неё свой посох и две рубашки - но звук изменился. Немайн придирчиво щипала струны - не играла мелодию, извлекала отдельные звуки и внимательно к ним прислушивалась.

Временами дёргала две струны - по очереди, быстро. Иногда - сливались в гармонии. Чаще - противостояли в диссонансе. И сидха принималась что-то поправлять в своей конструкции.

Шелковинки притаились по углам. Эйлет их не видела - но знала - попрятались фэйри к утру, когда Немайн оставила арфу, и взялась за бумагу. А до того - слушали. Тихо-тихо. Не каждый день в доме играет музыка. И совсем никогда не играет для них - а ведь фэйри любят музыку больше всего на свете. Оказывается, не только молоком можно платить за доброту и помощь трудолюбивых шелковинок. То-то последнее время в доме любая работа спорится, а недоделка завершается сама собой! Вон как сидха их обхаживает. Но какие же непривычные звуки им нравятся!

У кельтских мальчишек, порок, именуемый любопытством, проявляется в крайней, совершенно неодолимой форме. Потому Тристан не спал. Несмотря на то, что выспаться перед длинным и интересным завтра стоило. Весь день, со звенящей комариной рани, он провёл на ногах. Учитель, впрочем, встала раньше. Одевалась. Тристан не жалел об опоздании - всё равно сёстры не пустили бы. Главное, успел раньше стражников. Вместе с Глэдис и Дэффидом придирчиво рассматривал Немайн. Совсем не похожую на человека. Смазанные бараньим жиром волосы плотно прилегли к голове, в пелерину золотым клещом впилась фибула, она отброшена за плечи - а значит, руки открыты. Левая - на перевязи. На Немайн два верхних платья - нижнее не влезло поверх повязки. Оттого видно подол рубашки - простой, белый, невышитый. Широкий правый рукав сцеплен булавкой - чтобы не оголять руку далее запястья, леди неприлично.

Сидха нервничала. Старалась не показывать. Только поминутно прикладывала наружную сторону правой ладони к щеке. Как будто боялась, что кольцо со среднего пальца - алый камень зачем-то замазан воском - вдруг исчезло. Вид у неё при этом становился нежный и удивительно беззащитный. Поймав взгляд Тристана, Учитель кривовато улыбнулась.

– Бывают пути, на которые встать легко, да потом цена дорогой окажется, - сообщила назидательно, - вот и держишь на крайний случай. А соблазн-то остаётся... Ничего. У хорошего барсука по три норы, в норе по три отнорка, у отнорка по трижды три выхода. Сколько всего?

Пришлось подумать.

– Восемьдесят один.

– Выходит, я плохой барсук. У меня меньше! А плохой барсук и в мешке может оказаться.

Эту забаву Тристан знал. Даже участвовать случалось. Когда гостил у родни в холмах. Барсуков фермеры ненавидели люто, как главных объедал. Мстили попавшимся люто. От жестокой игры-казни пошли футбол, регби, поло и хоккей: "барсука в мешке" можно лупить как и чем угодно. Настоящим барсуком Тристану играть, не довелось, но и тряпичный сошёл неплохо. Учителю Тристан такой судьбы не желал. С ней легко и весело. Не то, чтобы сидха стала последним светом в оконце - скорее наоборот, последней каплей. В чаше не гнева, а радости.

Немайн подпёрла здоровой рукой подбородок, взгляд упёрся в узкое оконце. Тристан стал смотреть туда же. Пузырчатое стекло - валлийское, Немайн говорит, греки делают лучше - контуры людей превращало в бесформенные кляксы - и всё-таки отличить стражника от монаха надежда была. От того, кем окажется судебный пристав, зависело многое. Монах означал разбирательство по законам церкви. Стражник - юстинианов кодекс.

И вот - торжественный и зловещий стук в ворота, медленно ползут в стороны створки... Стражник. Стражники. Пятно пурпурного пледа. Королевский рыцарь. Внутрь не входят, топчутся перед воротами. Дэффид уже во дворе... Он доволен и взволнован. Кажется, воскресают некоторые старые обычаи. Во всяком случае, легендарное правило, по которому всякий благородный человек, зашедший в заезжий дом, равен любому другому благородному человеку, и не обязан никому ничем, рыцарь припомнил. Учитель медленно и осторожно, как будто по-прежнему на высоких подошвах, вышла вслед за отцом.

– Леди Немайн верх Дэффид. Твой клан обещал, что ты явишься на церковный суд в последний день ярмарки. Срок пришёл.

– Я готова, сэр.

До городских ворот - римская дорога звенит под шпорами рыцаря, грохочут тяжёлые подошвы стражников. Им-то шпоры не положены, пехоте. Но подошвы у них тоже кожаные, не деревянные... Сколько же в Кер-Миддине народу, оказывается! Стоят, смотрят. Ни особого сочувствия, ни злобы, ни опаски. Любопытство. Хотят слышать, как сидха отбрешется. Учитель машинально сжимает в кулак здоровую руку. Всё-таки волнуется. А огоньки утреннего солнца прыгают по голове, просвечивают сквозь уши.

– Запомни, - говорит, - запомни. Люди - они люди, когда по одному. А когда вместе - они другое. Иногда - большее, часто - меньшее, но другое - всегда. Вот представь, что ты не идешь рядом со мной, а стоишь там, со всеми. Что ты чувствуешь? И как это отличается от твоего восприятия, когда ты идешь со мной?

Тристан замолчал, сосредоточился. Попытался представить себя - там, в толпе. А когда приготовил ответ - каменная церковь, гордость города, уже нависла стрельчатым фасадом и распахнула массивные створки, приглашая в другой мир, такой же странный, как и загадочный мир сидхов. Радостные лица ангелов и печальные - святых заливают витражным светом неф. А перед райским небом, вместо апостола Петра - фигура стражника.

– Молодой человек, сообразно юному возрасту, ты не можешь быть свидетелем.

Приходится смотреть в спину Учителя. Неделю назад Тристан придумал способ проникнуть внутрь. Достаточно объявить себя учеником сидхи. Тот, кто учит, и тот, кто учится, отвечают наравне. Немайн вызнала. Запретила. И долго-долго пересказывала историю ключника райских врат. О том, что отступить не всегда означает - бросить, изменить. Иногда - это единственный способ правильно исполнить долг. Даже - трижды отрекшись от истины. Потом, годы спустя, Петр взойдёт на крест. В ситуации, когда нужно стоять насмерть. Именно ему...

Тристан не единственный остался снаружи - формальный лабиллярный процесс не терпит широкой публичности. По человеку от гильдии, по человеку от клана, представитель короля - и хватит. И то скамьи забиты. Праздно любопытствующие могут подождать снаружи. И избыток тяжело вооружённых родственников подсудимой - тоже... Да и не только родственников. Взять того же сэра Кэррадока: не только кольчугу напялил, чего обычно не делал, даже собираясь в бой, так ещё, помимо меча, булаву прицепил. И где ожидается сражение, в котором он может без меча остаться?