Чтение онлайн

Радикальный поворот идеологов украинского национализма от идеологии «мирного», «культурного» идеализма к идеям «воинственного», «политического» национализма произошел только после победы большевиков, или «воинственных материалистов», по определению Ленина, в России. Пройдет немногим более десяти лет, и Грушевський напишет в статье «Конец Московской Ориентации» следующее:

В терминах дискурс-анализа Лаклау и Муфф радикальную трансформацию идеологии украинского национализма в результате революции 1917 года можно определить как переход с уровня национального мифа, как «изобретенной» (термин Э.Хобсбаума) и артикулированной в середине 19 века традиции, на уровень национального политического воображаемого, открывающего новые перспективы для «воображаемых сообществ» национализма и определяющего вектор массовой националистической политической мобилизации.

Функция мифа как идеологической конструкции в теории Лаклау и Муфф, уточняет Дэвид Хауарт – создавать «новые «пространства репрезентации», которые призваны придавать смысл и сшивать дислокации» субъективности в практиках никогда не подлежащего позитивизации лакановского финального шва (suture) как фигуры апоретического разрыва. [62] «Если они успешно скрывают социальные дислокации, вписывая широкий круг социальных требований в одно …, то превращаются в воображаемое». [63] Воображаемое в теории дискурс-анализа функционирует как «горизонт», или такой «абсолютный предел, который структурирует пространство восприятия» [64] по аналогии со знаменитым лакановским пустым означающим, обретающим статус объекта контингентного инвестирования избыточных желаний и надежд субъективности и в этом смысле – также форму дерридианской онтологической неразрешимости.

Лаклау в книге Новые размышления о революции нашего времени подчеркивает, что обнаруживающая себя в ситуации дерридианской неразрешимости субъективность оказывается конститутивно дислоцированной, что повышает её потенциальность по отношению к любым трансформациям, [65] в том числе маркируемым в качестве революционных националистических, ведущим в которых становится модус воображаемого как онтологической негативности, трансцендирующей границы любых типов позитивности. Ускорение, акселерация ритма дислокаций, пишет Хауарт, имеет решающее значение для субъективности, «которая возникает в пространствах структурных разломов и принимает решения, которые реконституируют дислоцированные порядки». [66] Переход от логики мифа к логике воображаемого происходит в результате такой артикуляции, когда партикулярность становится «именем отсутствующей универсальности». [67]

Ученица Лаклау и Муфф Алетта Норваль в книге Деконструкция дискурса апартеида на примере политик апартеида исследует с помощью каких политических механизмов осуществляется трансформация мифа в воображаемое в реализации конкретного расистского/националистического дискурса, а именно – показывает, что для победы в гегемонной борьбе данному дискурсу необходимо перестать быть «мифом», поскольку миф ассоциируется с опытом только партикулярной политической группы, и стать «воображаемым» – то есть «воображаемым горизонтом, действующим как поверхность вписывания для упорядочивания всех социальных отношений» и «любого возможного социального требования». [68] Норваль также показывает на примере дискурса апартеида, что трансформация мифа в воображаемое становится возможной благодаря творческой политической активности особых групп национальной интеллигенции, так называемых органических интеллектуалов (понятие А. Грамши [69] ), «которые ставят задачу придания значения дислокациям, переживаемым определенной группой». [70] Анализ дискурсивных конструкций посредством которых органическими интеллектуалами дислокациям придается значение позволяет, по мнению Норваль, понять «как эти структуры кристаллизируются в воображаемое, которое реорганизует весь политический ландшафт; как они институализируются; как оба эти процесса зависят от серий разных типов политической борьбы, которые вносят свой вклад в возникновение этих новых формаций». [71] Другими словами, трансформация мифа в воображаемое делает возможным создание широкой цепочки эквивалентностей политических субъективностей в процессе переопределения гегемонных политических границ для политической мобилизации масс в дискурсе национализма. По мнению Норваль, националистические «политические границы являются такими механизмами, с помощью которых социальное разделение институировано, производится сегрегация «включенных» и «исключенных»; они определяют оппозицию; они распространяют разделение; они показывают, что институция социальных различий не является предзаданным социальным фактом». [72] В то же время, как показывает Норваль на примере дискурса апартеида, развивая тезис Лаклау, только контингентное означающее, артикулируемое в результате практик установления политических границ и инстанции конститутивного внешнего может способствовать переводу процессов идеологической сигнификации на уровень политического воображаемого. [73]

Украинская версия «эры национализма» начинает реализовываться как проект «изобретения» украинской нации во второй половине 19 века, который включает в политическую борьбу этого исторического периода (как борьбу различных политических групп против имперской доминации) политически депривирован-ное сельское украинское население двух империй (Российской и Австро-Венгерской), лишенное «своей собственной» национальной государственности. Фигурами, репрезентирующими опыт интенсивной дислокации, переживаемой украинским сельским населением, становятся украинские органические интеллектуалы двух империй, которые, в терминах Норваль, «ставили задачу придать этим дислокациям значение» с помощью «сшивания» дислокации субъективности в практиках никогда не подлежащего позитивизации лакановского финального шва. В терминах дискурс-анализа Эссекской школы можно сказать, что именно украинские интеллектуалы российской Малороссии (Т. Шевченко, П. Кулиш, В. Антонович, М. Максимович и др.) и Австро-Венгерской империи (И. Франко, М. Павлик и др.) сконструировали модель этнической идентичности и идею украинской нации в форме мифа как практики «сшивания несшиваемых» дислокаций. Таким образом, украинский национальный миф и конструкт украинской национальной идентичности был изначально сформирован украинской интеллигенцией двух империй как проект замещения опыта дислокации и нестабильности несмещаемым монолитом украинской нации как опытом онтологической стабильности, подтверждающим право на обладание нацией-государством со свойственной ему культурой (украинской литературой, украиноязычными школами, украинским книгопроизводством, украинской историографией и др.). Вопрос о смене социально-экономического (царского, имперского) несправедливого политического режима не ставился; вопрос о социальных изменениях ограничивался вопросом о языке. По словам М. Драгоманова в брошюре Украинская литература, запрещенная русским правительством (1878), «Наш народ ущемлен не только социально и политически, но и национально. Несправедливость не только в том, что наша национальность и ее признак, язык, не имеет прав, равных с правами языка московского, польского, венгерского, румынского, но и в том, что на всем пространстве земли, где живет наш народ, едва ли 5% интеллигенции признает себя людьми одной национальности с этим народом». [74]

Как было отмечено выше, вопрос о создании независимого нации-государства, который после революции 1917 года станет основным политическим требованием украинских интеллектуалов в борьбе против доминации двух империй, в этот исторический период для них не стоял: их деятельность была направлена на производство национального мифа со ставкой на национальную культуру и идентичность. На примере дискурса апартеида Норваль интерпретирует процесс производства мифа как определяющийся «заботами, которые не могут быть редуцированы к объективным экономическим интересам», [75] однако в то же время подчеркивает, что этот опыт любой партикулярной группы по производству мифа состоит в том, что она стремится дать определенное содержание невозможному объекту (в случае апартеида эта был объект «души народа», [76] в случае дискурса украинского национализма – «духа народа» у Д. Донцова, или «национального гения» у В. Лыпинського). Бенедикт Андерсон в знаменитой книге Воображаемые сообщества специально отмечает особую роль а) национального языка и б) национальной историографии в производстве украинского национального мифа в середине 19 века: по его словам, «употребление этого [украинского, уточнение наше. – И.Ж., С.Ж.] языка стало решающей ступенью в формировании украинского национального сознания. В 1846 году в Киеве была основана первая украинская националистическая организация – причем основана историком!». [77]

Для того, чтобы воображаемый объект (например, «душа народа» в дискурсе апартеида или «дух народа» в дискурсе украинских органических интеллектуалов) мог приобрести статус реального, необходимо, по мнению Норваль, сформировать социальное единство: ведь политическое воображаемое – это «невозможное, которое стало реальным». [78] В дискурсе украинских интеллектуалов таким проектом политической трансформации невозможного или воображаемого объекта («духа народа») в статус реального «как поверхности вписывания для упорядочивания уже всех социальных отношений» [79] стали радикальные требования национальной независимости и политического сепаратизма, выдвинутые после революции 1917. [80] Ресигнификация украинского национального мифа в дискурсивный аппарат национального воображаемого знаменует начало этапа нового – «воинственного» и «деятельного», в терминах Донцова, украинского национализма, способного средствами политической борьбы и вооруженного насилия решить задачу создания независимого украинского нации-государства.

Структурно украинское национальное воображаемое оформляется как гетерогенное сочетание политических требований дислоцированного населения наиболее угнетенных социальных групп обеих империй, а именно артикуляции одновременно 1) классового и 2) этнического антагонизма. В отличие от представителей дореволюционного этапа украинского национализма, таких как Драгоманов, отвергавших «темный», «простонародный» национализм украинского народа и требовавших просвещенного, «окультуренного» «украинства», [81] идеологи его постреволюционного этапа, такие как А. Крымский, выдвигают противоположный тезис – «демократичное, мужицкое – значит, украинское» [82] и утверждают, что «социализм и национализм, создавая определенный вполне здоровый гибрид, выступают как инструмент формирования модерной нации». [83]

Призыв украинского национализма нового типа – «Укреплять волю нации к жизни, к власти, к экспансии» (Д.Донцов) [84] был услышан. В результате в ситуации возникновения национального политического воображаемого в Украине удалось провести политическую мобилизацию: за три с небольшим года (1917 – 1920) Украина пережила события, на которые у западноевропейских держав обычно уходили столетия. Никогда ранее не имевшая собственной государственности Украина после революции 1917 года в России неожиданно для себя обрела возможность создания самостоятельного, независимого от России и других стран государства, о чем еще совсем недавно не могли и мечтать даже самые решительные сторонники национальной независимости. Украинцы пережили опыт

Революции, национального собрания и даже создали собственную национальную гвардию по аналогии с войском запорожцев (Сечевые Стрельцы под командованием Е.Коновальца). В Украине побывал даже свой Наполеон – «наш Бонапарт», как называл в то время Донцов гетмана Скоропадского.

Однако, несмотря на то, что после революции 1917 года верховная власть в государстве, которой Украина не знала со времен Богдана Хмельницкого, на какое-то время оказалась в руках украинцев (украинское независимое государство пережило три правительства: Центральная Рада, председателем которой, а затем первым президентом Украинской Народной Республики был Мыхайло Грушевський (март 1917 – апрель 1918), Гетманщина Павла Скоропадського (апрель 1918 – декабрь 1918) и с декабря 1918 по ноябрь 1920 года – Директория во главе с Симоном Петлюрой, Володымиром Винниченко и др.; кроме того, на территории Западной Украины в 1918-1923 годы существовала Западно-Украинская Народная Республика, образовавшаяся в результате распада Австро-Венгрии), первая попытка массовой украинской националистической политической мобилизации или украинской «националистической революции» в терминах Донцова закончилась неудачно: в итоге украинские националисты проиграли большевикам, политическая мобилизация которых оказалась более эффективной. Более всего украинские правительства (и Центральная Рада, и Директория) опасались угрозы со стороны деникинцев, «белой России», олицетворявшей репрессивный шовинистический царский режим, а большевизм считали временным явлением. Однако именно «красная Москва», как только разгромила Добровольческую армию, тут же положила конец украинским надеждам на государственную независимость.