Чтение онлайн

С 1932 большевики начали сворачивать украинизацию – прежде всего на территории РСФСР, где было отменено преподавание украинского языка, а затем в УССР, где было введено обязательное преподавание русского языка в школах, прекращена выплата надбавки госслужащим за использование украинского языка на работе и др. – но процесс уже дал необратимые результаты: на XIII съезде КП(б)У в 1937 году первый секретарь партии Косиор с гордостью заявил, что среди ответственных работников наркоматов республики украинцев больше половины – 52,7%, среди глав райисполкомов и горсоветов – 70%. К марту 1938 года в 18 тыс. школ УССР преподавание велось на украинском языке, и только в 1,5 тыс. – на русском. В 1935 году в УССР запретили проводить внеклассную работу в школах на русском языке, однако одновременно ввели украинизацию делопроизводства на Донбассе. В 1939 году в УССР выпускалось 855 газет на украинском языке и всего 304 – на русском. [98]

В целом методы и основные направления большевистской украинизации и украинизации, проводившейся в 1917 – 1919 годах правительствами У HP, гетманщины и Директории совпадали: это прежде всего перевод на украинский язык образования, государственного аппарата и армии, средств массовой информации и т.д. Принципиальные различия двух стратегий украинизации проявлялись, в частности, в сфере гендерной политики: если буржуазная украинизация осуществлялась в рамках патриархатной идеологии и конструкции женской субъективности в патриархатной культуре, характерной для традиционного национализма, то в большевистской украинизации делается акцент на женской эмансипации, вследствие которой возникает специфическая микстура дискурсов национализма и феминизма. На институциональном уровне её представлял созданный в 1919 году Женский отдел ЦК РКП(б) – знаменитый Женотдел, первой заведующей которого была Инесса Арманд, а после ее смерти в 1920 году – Александра Коллонтай, которая в 1919 году была комиссаром пропаганды в Украине, а в 1920-1923 годах возглавляла украинскую женскую секцию коммунистической партии. Украинский Женотдел был основан в феврале 1920 года в Харькове; с 1921 года Женотдел издавал журнал для работниц Коммунарка Украины, а с 1924 года для сельской местности – Селянка Украины.

Женотдел в Украине, с самого начала функционируя как дополнение к КПУ, в то же время был ориентирован на эмансипаторные стратегии в процессах новой женской политической субъективизации: с одной стороны, выступал с призывом женского освобождения от ограничительных норм буржуазной приватной жизни, с другой стороны, поддерживал практики женской украинской советской политической субъективизации в публичной сфере вне семьи. Как формулирует известный украинский советский писатель Иван Ле (Иван Леонтьевич Мойся) в романе История радости (1934), который он посвящает «Женщине – гражданину социалистической отчизны», задача партии в решении женского вопроса в Украине состояла в том, чтобы показать, что «коммунизм – друг женщины» и, что «у нас преодолено традиционное и унижающее деление человечества на «мужской пол» и «женский пол». [99]

Основу большевистской гендерной политики в Украине составляла стратегия женской политической субъективации – а именно, стратегия так называемой активизации – вплоть до трансформации- то есть задействования женщин в качестве новой, трансформированной рабочей силы: на фронте, на заводах, в деревне, на войне. Однако данная стратегия женской активизации/трансформации неизменно совпадала с их активизацией вне семейной сферы и сопутствующей этому активизацией их сексуальности вне семейной копулярности. Поскольку жившие по старым общественным нормам женщины были не готовы к новым стратегиям активизации в качестве новой рабочей силы, их необходимо было максимально «освободить» – «раскрепостить» там, где они были более всего закрепощены, то есть в семье. Больше всего этому мешало буржуазно-семейное законодательство и нравственные ограничения, связанные с религией. Поэтому при решении так называемого «женского вопроса» большевики с самого начала сделали ставку, во-первых, на борьбу с религией и, во-вторых, на отмену буржуазного семейного законодательства. Выступая перед участницами 1-го Всероссийского Съезда работниц в ноябре 1918 года, где в основном присутствовала женская часть Красной Армии, Ленин назвал основной заслугой советской власти перед женщинами на данном этапе то, что «источник буржуазной грязи, подавленности, униженности – бракоразводный процесс – советская власть уничтожила полностью». [100] На практике это означало, что в УССР была предельно упрощена процедура заключения/расторжения браков и провозглашена отмена различий в положении брачных и внебрачных детей. Кроме того, освобождённые украинки стремились как можно скорее заменить процедуру церковного венчания оформлением брака в гражданском учреждении. Ленин по этому поводу говорил украинским женщинам на Съезде: «в городах и фабрично-заводских местах этот закон о полной свободе брака прививается хорошо, а в деревне это часто-часто остается на бумаге. Там до сих пор преобладает церковный брак». [101] В результате в ситуации, к которой большинство населения бывшей Российской империи было не готово, в УССР началась сексуальная революция. Замена религиозной идеологии научным атеизмом для большинства женского населения означала отказ от традиционного понимания любви как идеалистического/романтического феномена и замену его «материалистическими» формулами понимания любви – тезисами о том, что любовное чувство – это «половой инстинкт», или что «нет любви – есть только сексуальные потребности». Традиционные представления о любви подвергались решительной критике и переосмыслялись с самых различных точек зрения, включая материалистическую точку зрения гигиены. Отношение разводов к бракам в начале 20-х годов в крупных городах доходило до 4:5.

Ощущение колоссальной сложности и запутанности семейных и любовных отношений, которые еще недавно представлялись такими понятными и регулируемыми, хорошо выражено в романе украинского писателя Александра Копыленко Визволення (Освобождение) (1929). В нем коммунист Петро Гамалия в условиях нового коммунистического государственного строительства оставляет жену без средств к существованию с тремя детьми и уходит к другой женщине. «У нас, у большевиков, – объясняет он старшему сыну, – еще не выработана прочная моральная норма, закон, который бы регулировал также и такие дела». [102]

Трансформативный пафос новой советской украинской женской политической субъективации в украинской советской литературе 20-х годов является настолько радикальным, что революционным образом формулирует невозможную для дореволюционной украинской культуры идею морального приоритета бывшей «падшей женщины», женщины-проститутки над «обычной», ординарной женщиной, ориентированной на ценности патриархатной семьи, -например, в романе Ивана Ле Юхим Кудря (1927). В нем сельский активист Данило отказывается от любви своей невесты Насти, которая мечтает о традиционном семейном счастье и материнстве, и избирает Одарку Кудрю, бывшую любовницу белогвардейского офицера, зараженную сифилисом. «Нет, Настя не по мне, – размышляет Данило. – Одарка боролась за жизнь. Хоть за плохую, собственническую жизнь, но боролась. Перед Одаркой страшная жажда мести за искалеченную жизнь, за измученную душу, а Настя … готова в первый же удобный момент стать всего лишь матерью». [103]

Одним из наиболее распространенных литературных фабул новой советской украинской литературы, посвященной женщине, приходящей в Революцию и коммунистическое строительство, является рассказ о судьбе проститутки, которая, в отличие от несчастных, погубленных «падших женщин» прошлой эпохи, становится комсомольской активисткой. Это и Катря в Тракторобуді (Тракторострое) (1931/32) Натальи Забилы, и Клара и Катя в В імлі позолоченій (Во мгле позолоченной) (1929) Михайла Ледянко, и Атаска в Повісті про комуну (Повести про коммуну) (1930) Костантина Гордиенко и многие другие преобразованные героини. Например, в Тракторострое бывшая уличная проститутка Катря Полякова поступает работницей в коммуну на строительстве завода и доносит в ГПУ о вредительстве на стройке, после чего она перерождается в полезную для советского общества гражданку и комсомолку. Так же перерождается и Катя в романе Ледянко – эта «последняя женщина среди шахтеров» вдруг ощущает в себе человеческое достоинство, когда подпольщик Трохим предлагает ей помочь заключенным шахтерам-революционерам. «А разве я могу? – спрашивает Катя. – Плохая такая…» «Почему плохая… – отвечает революционер. – Ты из рабочих, ты наша…», [104] неявно подтверждая при этом знаменитый тезис западной феминистской теории о приоритете социальных маркировок субъективности над биологическими. Другой герой этого же романа, Матвей Столяров, женится на зараженной сифилисом Кларе, которая, желая спасти своего возлюбленного, позволила поцеловать себя сифилитику.

Не смотря на то, что образ материнского продолжает в этот период украинской культуры преобладать над другими женскими образами («в немногочисленном ряду женских образов образ матери заслонил собою все другие образы», [105] – пишет классик украинского, советского и мирового кино Александр Довженко), однако при этом в теме материнского (в том числе «материнского языка», столь значимого в западной феминистской теории в философских концепциях Люс Иригарэй или Юлии Кристевой) акцент ставится связь материнства с насилием. С одной стороны, в мужском советском украинском литературном дискурсе по-прежнему акцентируется традиционно тяжелая «материнская доля» («Детей было много, – пишет Довженко, – четырнадцать – переменный состав, из которого осталось двое – я и сестра. Остальные умерли в разное время, почти все не достигшие трудоспособного возраста, и когда я сейчас вспоминаю свое детство и свою хату, то всегда, когда бы не вспоминал, вспоминаю плач и похороны» [106] ); с другой – производится образ активной и насильственной матери, агрессия которой в первую очередь направлена не против государства и его новых социальных советских порядков, но – в духе радикально-феминистской теории – против мужчин.

Например, в автобиографическом киносценарии Довженко Зачарованная Десна (1942-48) тип насильственной матери воплощают сразу три женщины – мать, бабка и прабабка героя. Основным объектом их агрессии выступает дед – сын прабабки, которого ненавидят все женщины в семье как носителя маскулинистского дискурса симулятивного ненасилия. «Как дед любил тишину и солнце, так его мать, а наша прабаба … любила проклятия, – пишет о ней Довженко. – Она проклинала все, что попадалось ей на глаза – свиней, кур, поросят, чтоб не скуликали, Пирата, чтоб не лаял, детей, соседей». [107]

В киносценариях Александра Довженко женский язык лишен традиционных женских жалоб, утешительных слез; в нем преобладают краткость, выразительный жест, а эффект языка подобен эффекту активного энергичного действия. Так, например, в сценарии к фильму Звенигора (1927) его героиня, молодая девушка дополняет свою страстную речь о решимости быть свободной жестами взмахивания ножом, а в следующем по времени сценарии к фильму Арсенал (1929) изображен не только солдат, безжалостно бьющий свою уставшую лошадь, но и мать, избивающая маленьких детей. Таким способом, по мысли Довженко, украинская советская женщина бросает вызов старому патриархатному миру и говорит зрителям о своей эмансипации.

В репрезентации женской речи в мужской советской украинской литературе 20-30-ых годов часто присутствует изображение конфликтов, противоборства индивидуальной и коллективной женской речи, когда побеждает последняя.

Вот, например, как описывается дискуссия комбедовской активистки и группы крестьянок в романе Григория Эпика Первая весна (1931).