Чтение онлайн

В то же время основным парадоксом, косвенно подтверждаемом во всех без исключения женских историях романа, оказывается старый структурный парадокс, когда трагическим следствием структуры «нация больше, чем мы сами» для женщин оказывается разбитая жизнь: обычные антропологические мужчины в романе, хотя и задействованы в пафосной национальной борьбе, никогда «не дотягивают» до той высоты чувств и страстей, на которой находится женское национальное, в результате обнаруживающее себя вне рамок дискурса антропоцентризма, а поэтому – в ситуации невозможности гетеросексуальной копулярности. Метафора женской внекопулярности, по горькой иронии, воплощена в буквальном виде в рассказе Матиос из сборника Нация «Просили тато-мамо…» в образе связной провода УПА Корнелии (которая сама говорит о себе, что «большей фанатки, чем я, в то время в нашем проводе уже и не было» [117] ), после счастливой ночи любви в лесу с соратником по борьбе буквально обнаружившей себя в абсолютном одиночестве.

И действительно, парадоксом рассказа «Просили тато-мамо…» оказывается не только то, что женщина-связная отряда УПА Корнелия настолько поглощена идеей борьбы за нацию, что, любя одного из героев рассказа (Коляя, храбро сжегшего в запертой им хате двух советских «вчителек»), не может позволить себе никакой личной жизни и личных чувств, жертвуя своей личной жизнью ради борьбы за нацию, но то, что когда в безвыходном, перед угрозой смерти положении в лесу среди врагов она наконец-то позволяет себе (в конспиративном наряде подружки невесты) провести ночь с любимым, она тем не менее по-прежнему остается для соратников-мужчин недосягаемым (за счет любви к Нации) субъектом «больше, чем он есть» – вплоть до того, что мужчины-соратники, в том числе и возлюбленный Коляй, позорно предают ее в лесу, оставляя, как уже было сказано, утром одну, исчезнув из ее жизни навсегда. Кажется, эти соратники-мужчины, одного из которых она, запрещая себе, столь долго любила – просто трусы, которые ничего не сказав, утром, пока она спала, бросили ее. Однако на самом деле за их бегством скрывается тот парадоксальный факт, что ординарный (мужской) субъект не может вынести своей антропологической ординарной любви к (женскому) неантропологическому субъекту «больше, чем она есть». И в этом смысле бегство мужчин из леса – это не предательство Корнелии как «просто женщины», а напротив, свидетельство антропологически невыносимой, трагической и неразделенной любви к женщине как к неантропологическому киборг-символу, то есть как к женщине-Нации, которая для мужчин является киборг-женщиной в их системе национальных ценностей.

В этой ситуации дислокации субъективности украинских женщин советского периода, когда, на первый взгляд, они делятся на два противоположных политических лагеря – советский и антисоветский – на уровне аффективного опыта обнаруживается динамическое единство, объединяющее неидентитарную женскую субъективность, бросающую вызов идентитарным стратегиям женской субъективации, которую традиционный женский субъект просто не может переносить, будучи неспособным выжить в этом потоке становления. [118]

Это трансформативная, подвижная жидкая структура номадической женской киборг-субъективности, способная мутировать, принимать любые формы и состояния в том числе «бытие в становлении».

В современной феминисткой теории такая высокая степень трансформативности и неидентитарности женской субъективности характеризуется как состояние постчеловеческого – трансгуманистической формы жизни, осуществляющейся в феминизированном будущем, в котором идентичность – «не более чем обуза» вследствие ее неустанной склонности к мимикрии (Люс Иригарэ) и в котором «квир-культура соединяется с постчеловеческой сексуальностью, безразличной к нормам морали» (Сэди Плант). [119] Ведущей феминистской стратегией в постчеловеческой или трансчеловеческой ситуации становится киборг-феминизм, связывающий преобразующий потенциал феминистских политик с освобождающими возможностями неантропологического пространства, провозглашающего конец эпохи картезианского «я» как уникальной мыслящей субстанции (служащей инструментом хватки патриархатного закона) и открывающего возможность множественных сексуальных и социальных идентичностей и стимулирующего изобретение новых социальных практик равенства и совместности. [120]

Феминистский субъект мыслится в теории киборг-феминизма по аналогии с фигурой киборга – полу-органического, полу-кибернетического феминистского гибрида (Дона Харауэй), [121] функционирующего как «новый вид целостности», как «подвижный альянс», реализующий «способность конструировать свою собственную свободу, любовь, собственные желания, переизобретать их, киборгизировать». [122] Киборг-феминистки призывают к новому – «безответственному феминизму», утверждающего случайность категории женского и множественность женских опытов. Цель этого нового феминизма – не становление субъектом, но становление монстром, вирусом, животным, слизью, аватаром. Как заявила Донна Харуэй: «Я скорее буду киборгом, чем богиней». [123]

Если обратиться в этом контексте к опыту СССР, обнаруживается, что идентификационные стратегии трансгуманистического и постчеловеческого эффективнее всего реализовывали представители так называемой номенклатуры – функционерки партии, комсомола, деятельницы советской науки и культуры и т.д., идентичность которых парадоксальным образом являлась наиболее текучей, антиэссенциалистской и готовой к перформативным кибог-трансформациям. [124] В результате в постсоветский период именно они – представители советской партийной номенклатуры и различные партийные/комсомольские активисты/ки оказались самыми успешными и самыми антисоветскими (например, украинская советская филолог-коммунистка, легко ставшая радикальной националисткой Ирина Фарион, или писательница-коммунистка Оксана Забужко, легко пережившая такую же, как Фарион, постантропологическую трансформацию), проявив себя настоящими неантропологическими киборгами, с легкостью трансформировавшимися из состояния советскости в состояние антисоветскости и не переживающими эту трансформацию как кризис субъектности, ставший мучительным испытанием для большинства антропологически ориентированного украинского населения.

Рената Салецл, анализируя ситуацию трансформации представителей партноменклатуры в антикоммунистов в 90-ые на примере постсоциалистической Югославии, обнаруживает следующий парадокс: обычно считается, что коммунисты – интернационалисты, а националисты – это антикоммунисты. [125] Но Оксана Забужко, например, не видит и никогда не видела здесь никакого парадокса, проблемного для логики традиционного женского антропоцентризма. Как свидетельствует её стихотворение «Поступление в комсомол» [126] , субъективность комсомолки, или, в её терминах, в «комсомольскую зрелость», она понимает именно как готовность женского субъекта к радикальным изменениям, радикальному трансформизму (тема постантропологического украинского «изменения», «обновления» как характеристики комсомольской субъективности – ведущая в стихотворении), интенсивность которого является фатальной для традиционного антропологического субъекта и который, как показывает последующее превращение советской поэтессы в антисоветскую националистическую, ей дается без травматических усилий и репрессивного измерения вины естественным образом, подобно тому, как в «Терминаторе» Джеймса Кэмерона киборгу последнего поколения Т-1000 легко удается трансформация из кристаллического состояния в жидкое и наоборот.

Можем ли мы в этом контексте также определить современный национализм как киборг-национализм? Те. национализм неклассический, трансформативный, субъектами которого являются технологии (прежде всего политические), а не «люди», а оппозици-ональная логика заменяется системой «киборг-логических становлений» – практикой «плетения сетей» и установления «межвидовых товариществ», в которых «радушно приветствуют абсурдные союзы и дают пристанище вне-социальному»? [127] Не в этом ли направлении движется сегодня украинский национализм, как продемонстрировал марш националистов в честь 110 летия Банд еры 1 января 2019 года в Киеве, в ходе которого националисты «Нацкорпуса» стремились продемонстрировать свою открытость стратегиям трансформизма, новым союзам и межвидовым товариществам: «Видимо, националисты решили отойти от имиджа угрюмых почитателей ОУН и переводят этот процесс в шутку. Во главе колонны, кроме «аниматоров» еще и снеговики. … Участники шествия уже раздают небольшие подарки детям, которые встречаются им на улице». [128]

Политические практики украинской нации-государства после 1991 года стали продуктом борьбы нескольких политических дискурсов в ходе реализации украинского постсоветского политического проекта «демократии как национализма», [129] ключевую роль в которой сыграла микстура дискурса национализма и дискурса, определяемого в терминах западной советологии и посткоммунистических исследований как дискурс «коммунизма». Политическая эффективность нового украинского политического воображаемого, в котором пустое означающее (советского) «народа» было заменено пустым означающим «нация», стала возможной в результате гегемонией борьбы следующих дискурсов: 1) дискурса национализма, легализованного в ходе краха советского режима и распада СССР, и артикулируемого партиями а) так называемых национал-демократов (Народный Рух Украины (НРУ или «Рух»), б) ультраправых националистов (Конгресс украинских Националистов (КУН) и Украинская Национальная Ассамблея – Украинская Национальная Самооборона (УНА-УНСО) и 2) дискурса Коммунистической партии Украины, инициированной представителями среднего звена советской партноменклатуры под лидерством Петра Симоненко. Однако наиболее успешной в этот период оказалась микстура дискурсов национализма и номенклатурного коммунизма, сформированная под патронажем бывшего члена ЦК КПСС и председателя Верховной рады УССР Леонида Кравчука, в результате ставшего первым президентом постсоветской Украины (1991-1994), а затем – Леонида Кучмы, ставшего вторым украинским постсоветским президентом (1994-2004).

Как возникает микстура дискурсов национализма и коммунизма, как она действует и почему становится успешной в конструировании и интерпеллировании субъектов и становится гегемонным дискурсом, оказывающим идеологическую поддержку процессам создания украинского национального государства? По определению Норваль, дискурс может быть назван гегемонным, если он способен устанавливать горизонт легитимности: что может быть публично высказано и сделано, а что нет, какое положение может быть принято в качестве законного, а какое нет, какие действия могут быть осуществлены, а какие нет и т.п. [130] В результате устанавливается согласие по поводу отношений доминации, которая признается справедливой и оправданной. При этом с точки зрения методологии Эссекской школы дискурс-анализа, главная характеристика дискурса как способа конструирования социальной реальности – это то, что дискурс «не является пассивной средой, которая лишь отражает «предискурсив-ный опыт» или «объективные интересы», а, согласно тезису Фуко, строится через диспозиции власти и сопротивления». [131]

В этой главе мы будем исходить из того, что дискурс микстуры национализма и коммунизма в Украине был – если использовать формулировку Норваль – политическим «ответом на ряд потрясений и дислокаций», [132] связанных с нарушением 1) советской идентичности и 2) крахом советского политического воображаемого в период распада СССР. При этом дискурс микстуры национализма и коммунизма в Украине, хотя и не являлся единственным из возможных ответов на ситуацию гегемонной борьбы, уверенно победил в борьбе с двумя другими основными конкурирующими политическими идеологиями в этот период – националистической и коммунистической – получив статус гегемонного дискурса в Украине в 90-ые годы.