Чтение онлайн

– Тебя не поймешь, папа, - ответил Тамаз.
– То ты член ЦК, то снова князь!

– Молчать!
– стукнул Реваз Ираклиевич ладонью по столу.

Тамаз притих. Вошла прислуга с десертом. Возникла пауза.

Натэла Серапионовна, с некоторой опаскою поглядывая на супруга, потянулась через грязные тарелки за свидетельством, принялась изучать.

– Была б хоть из Москвы, из хорошего дома, - сказала.

Реваз Ираклиевич выразительно посмотрел в сторону прислуги, которая как-то специально замешкалась в дверях и которую этим взглядом сдуло как ветром.

– И вдобавок ты - трус!

– Трус?
– переспросил Тамаз.

– Конечно: сбегал, зарегистрировался, чтобы поставить нас перед фактом. Исподтишка!

Неимоверный вид на сказочный Тбилиси из окна-фонаря высоко стоящего ателье, да высокая информационная насыщенность, вообще свойственная мастерским скульпторов, художников, архитекторов ли, а тут усугубленная тем, что хозяин - малознакомый возлюбленный, - на первых порах защитили Ирину от ощущения унизительного одиночества, в котором оставил ее Тамаз, уехав разговаривать с родителями.

Душою той мастерской были церкви: рисунки, макеты, проекты!

Налюбовавшись вдоволь и ими, и заоконной панорамою, Ирина завернула в спаленку, окинула хозяйским взглядом, пошла в прихожую, распаковала чемодан, и, отыскав на кухне ящичек с домашним инструментом, принялась прибивать-прилаживать над тахтой гобелен с каретою!

– Зачем?!
– рвал с шеи Тамаз золотой крестик, - зачем вы навесили его на меня?! Ей! ей жить год осталось, полтора! Потерпте, в конце концов! Вид сделайте!

– А если ребенок?
– спросил отец.
– Кому нужен внук с дурной наследственностью?

– Да не будет у нас детей!
– выкрикнул едва не сквозь слезы Тамаз. Не будет! Она обещала!

– Она!
– передразнил отец.
– Кто из вас мужчина, что-то не разберу. Она?

– Вы сами! сами не даете мне стать мужчиной! Вы доведете меня, доведете!..
– и Тамаз побежал через всю квартиру, заперся в своей комнате.

Мать припустила следом.

– Натэла!
– безуспешно попытался остановить ее отец, потом встал, прошелся, повертел свидетельство о браке, направился к тамазовой двери.

– Тамаз, мальчик, - подвывала под нею Натэла Серапионовна.

Отец отстранил ее, постучал сухо и требовательно:

– Открой. Поговорим как мужчина с мужчиною.

Тамаз, видать, услышал в тоне отца капитулянтские нотки, щелкнул ключиком. Реваз Ираклиевич вошел, сел к столу, показал сыну на стул рядом. Натэла Серапионовна стояла на пороге.

– Уйди, мать!
– прикрикнул Реваз Ираклиевич.
– Значит, говоришь: больна неизлечимо?
– переспросил, когда они остались одни.

– Конечно, папа!

– И дольше двух лет не протянет? врачи обещали?

– Даже меньше! Скорее всего - меньше!

– И детей, клянешься, не будет?

Натэла Серапионовна стояла у дверей, подслушивала, а сквозь щель другой двери подсматривала за Натэлой Серапионовною прислуга.

– Клянусь!

– Хочешь испытать себя, да, сынок?
– Реваз Ираклиевич внимательно вгляделся в глаза Тамаза.
– Хочешь сделать добрый поступок? Хочешь, чтоб она умирала не в одиночестве?

– Н-ну да, папа, - замялся Тамаз.
– Но дело не только в этом. Мне! Мне, знаешь, очень хорошо с нею!
– и Тамаз покраснел.
– Ну, ты понимаешь!

– Понимаю-понимаю, - подтвердил Реваз Ираклиевич.
– Есть женщины, на которых у мужчины почему-то особенно стот.

Тамаз смутился.

– Чаще всего именно такие женщины нас и губят. Только не сболтни матери!

– Что ты, папа!

Повисла пауза: несколько более интимная, чем хотелось бы Тамазу.

– Н-ну! коль два года, - прервал ее, наконец, Реваз Ираклиевич. Ладно, сынок! Ты, в конце концов, достаточно молод. Испытай!

– Спасибо, - пролепетал Тамаз.

– Но уж если взялся, - добавил отец строго, - не вздумай бросить, когда она станет беспомощной и некрасивой! Такого малодушия я тебе не прощу!

– Нет, папа. Не брошу!
– отозвался Тамаз торжественно.

Натэла Серапионовна едва успела отскочить, чтобы не получить дверью по лбу.

!Сказочный Тбилиси за окнами глубоко посинел, украсился огоньками. Ирина сидела в кресле, напряженная и недвижная. Потом резко поднялась, зажгла электричество, стала сдвигать, сносить в одну линию холсты и планшеты, чистые и заполненные: проектами, рисунками, живописью. Церкви, портреты, пейзажи! Выдавила на палитру целый тюбик первой попавшейся краски. Взяла кисть. И метровыми буквами, по всем планшетам и холстам, написала: Я ХОЧУ ЕСТЬ. Поставила жирный восклицательный знак. Оделась. Взяла сумочку. Вышла из мастерской, хлопнув дверью с автоматической защелкою.

Хоть и по-грузински было написано, Ирина поняла, что небольшая, консолью над улицей вывеска обозначает кафе, скорее всего - кооперативное, и вошла внутрь. Лестница, которая несколькими ступенями вела вниз, освещалась едва-едва: таинственно.

Миновав прорезь тяжелых бордовых портьер, словно на авансцену попав из-за занавеса, Ирина оказалась в еще более скупо и загадочно освещенном подвальном зальчике, стойка-бар которого под сравнительно ярко мигающим аргон-неоном тянула к себе автоматически, композиционно.

Ирина с ходу умостилась на высокий насест:

– Не покрмите?

Бармен сделал круглые глаза и повел ими в сторону и назад. Ирина отследила взгляд и наткнулась на крутого мэна, двумя руками держащего огромную пушку. Пушка - Ирина поинтересовалась - сторожила шестерых, стоящих, опершись на нее полуподнятыми руками, у задней стены.

Крутой мэн оценил Ирину и взглядом же, разве добавив легкий, нервный кивок - послал назад, к выходу. Тут Ирина заметила, что у портьеры, с внутренней ее стороны, стоит еще один мэн, не менее крутой, с коротким автоматом в руках - тоже направленным на тех шестерых.

Ирина осторожно, как по льду, скользкому и тонкому, сделала несколько шагов и, только очутившись на лестнице, перевела дух.

– Что ж это такое?
– подумала.
– Захват? Грабеж?

Черная "Волга" неподалеку от входа - с госномерами и всякими там антеннками - подсказала, что скорее всего - захват!

Такси еле тащилось по поздневечернему, шумному и цветному, проспекту Руставели. На заднем диванчике полусидел Тамаз, влипнув в окно, пристально вглядывался в сумятицу тротуарной жизни.