Чтение онлайн

В 1876 г. вышел в свет перевод Т.Макклатчи. Излишне повторять характеристику этого несовершенного перевода, ибо она не раз приводилась с достаточной определенностью. "Я проследил перевод Макклатчи от параграфа к параграфу, от фразы к фразе, но не нашел в нем ничего, что бы я мог с пользой применить в своем [переводе]", – писал Легг [215] . Безосновательные заявления – таков "стиль работы" Макклатчи, и о нем излишне было бы упоминать, если бы не "оригинальность", импонирующая некоторым китаеведам [216] и поныне. Его фантастические взгляды достаточно лаконично и полно пересказаны в цитированной книге А.Форке: "Для Макклатчи "И цзин" – это космогония, основанная на дуализме иньи ян. С этим связано открытие фаллического культа в древнем Китае, которое он обосновывает на одном месте в приложении III". Форке продолжает: "Нас поучают, что как "И цзин", так и все языческие религиозные книги и священные писания происходят от времени разделения сыновей Ноя – Сима, Хама и Иафета или, по меньшей мере, они происходят из сообщений о тех временах. Предки всех языков, как говорит Моисей, должны были быть собраны в одном месте, где они запечатлели испорченные религиозные формы и взяли их с собой при расселении. "И цзин" был спасен от потопа "Великим отцом" современного рода человеческого. Он ["И цзин"] дает нам материализм древнего Вавилона и восемь божеств: Отца, сына и шесть детей – Dii majorum gentium (MacClatchie T. The Symbols of the Yih-King. – China Review. Vol.1, 1872/73, с. 152 и сл.). По "И цзину", первая и вторая гексаграммы – Цянь и Кунь – это Шан-ди (= бог), фаллос, бог язычников, гермафродит, или великая монада единства в языческом мире. "Цянь" – мужской, а "Кунь" – женский половой орган. Они оба соединены в одном кольце или в фаллосе, в Тай-и, из которого происходит все бытие" [217] . Легг сопровождает эти слова восклицанием: "О, стыд! Шан-ди отождествляется с Ваалом халдеев. Дракон – это membrum virile и вместе с тем символ Шан-ди. "Библия" и "И цзин", Вавилон и Китай, мифология и сравнительная история религий, древность и современность образуют у Макклатчи дикую мешанину. К своим заявлениям он не приводит ни тени доказательств. У самих китайцев нет ни малейшего представления о фаллическом культе (ср.: MacClatchie Т. Phallic Worship. – China Review. Vol.IV, 1875/76, с. 257 и сл.)" [218] . Вряд ли после такой характеристики можно говорить о произведениях Макклатчи иначе, как о наукообразном бреде.

Автором не менее безумной, но имевшей некоторый успех теории является Терьен де Лакупри [219] .

Основные мысли Лакупри сводятся к следующему. "Книга перемен" – собрание действительно древних материалов, понимание которых впоследствии было утрачено, и потому они были использованы как гадательный текст. В основном книга некитайского происхождения. Ее занесли в 2282 г. до н.э. в Китай "люди из рода Бак" под водительством князя Hu Nak-kunti (= Lu Nau Huang-ti). На западе, откуда они пришли в Китай, они должны были ознакомиться с клинописью западной Азии. Они еще прежде боролись с потомками Саргона (= Шэнь-нун). Эти "люди Бак" были знакомы с вавилонскими словарями, и "Книга перемен" – только подражание последним. Лакупри исходит из верного наблюдения: в целом ряде гексаграмм в афоризмах к отдельным чертам повторяется название гексаграммы, но далеко не всегда оно повторяется шесть раз по числу шести черт [220] . Это наблюдение могло бы быть плодотворным, но Лакупри, исходя из него, вступает на путь жестокой расправы с текстом. Он вычеркивает из текста то, что ему мешает, причем не следует никакой системе. Одно и то же слово он или вычеркивает или сохраняет в зависимости от того, что ему нужно доказать. Комментаторскую традицию он отбрасывает совсем. Основной текст берется не полностью, а только древнейший его слой (опять верное наблюдение о многослойности текста, но неверные выводы). После такой "обработки" текста, вернее, лишь древнейшего его слоя, Лакупри приходит к выводу, что перед нами словарь, в котором под 64 словами изложено нечто вроде государствоведения. Далее, подвергая знаки "Книги перемен" совершенно недопустимой "обработке", переворачивая их в разные стороны, он "доказывает", что в основе текста лежит один из мертвых языков Передней Азии. Конечно, верно, что текст многослоен, что не во всякой гексаграмме название ее повторено шесть раз, что в тексте сплошь и рядом встречаются стихи, размер которых нарушается часто вкрапленными гадательными приписками вроде "к счастью", "к несчастью", "хулы не будет" и т.д. Но вряд ли можно согласиться с "бактрийским происхождением" книги, а заодно и самих китайцев! Ведь не следует забывать, что эта теория зиждется на весьма шатком "доказательстве", на заявлении, что понятный термин "бо син" [221] (bak-sing), который значит: сто (= много = все) родов -> крестьяне -> народ, – истолкован как "люди рода *bak", т.е. "бактрийцы". Уверовав в "бактрийцев", созданных на основании случайного созвучия семантически не связанных терминов, Лакупри выводит "Книгу" из Передней Азии и для этого укладывает ее в прокрустово ложе собственного произвола. Далее, предположим на мгновение, что это действительно словарь если не бактрийско-китайский, то во всяком случае Х-китайский. Но и тогда "теория" Лакупри не выдерживает критики, ибо, как совершенно основательно замечает А.Форке, "зачем был нужен словарь, состоящий только из 64 знаков, и как в него попали бессвязные рассказы, Лакупри не указывает" [222] . Можно было бы, правда, предполагать, что перед нами лишь фрагмент. Однако и это предположение придется отбросить [223] , если принять во внимание, что число гексаграмм, как число перестановок из двух элементов по шести, может равняться только 64. Следовательно, в 64 гексаграммах мы имеем внутренне законченное целое. Не ясно ли, что "теория" Лакупри рушится до основания?

219

Lacouperie A. Terrien de. The Oldest Book of the Chinese. The Yi-King and Its Authors. Vol.I. History and Method. L., 1892.

220

Какие правильные выводы из этого можно сделать, см. ниже мнение Найт'oТорадзир'oо "Книге перемен".

221

222

Forke A. Geschichte der alten chinesischen Philosophie, с 13.

223

См.: Yih-king-Studien von August Conrady, с 413.

Однако эта теория импонировала в свое время Леггу [224] . Хотя он в общем и отвергал ее, но все же проявил к ней определенный интерес, считая, что если бы она пролила некоторый свет на письменность Китая на основе открытий, сделанных в области мертвых языков Аккада и т.п., то ее не следовало бы отвергать; однако на той же странице [225] он ставит под решительное сомнение знание текста у автора этой "теории". Тем не менее Арлез через семь лет после появления в печати перевода Легга опять возвращается к "словарной теории" Лакупри. Он развивает ее, восхищаясь Лакупри; отрицая аккадское происхождение "Книги перемен", он усваивает взгляд на "Книгу перемен" как на словарь настолько убежденно, что строит на этом всю свою технику перевода: "Первый "И цзин" был создан и состоял из 64 отделов, или глав, каждая из которых имела своим объектом одну идею, одно слово(курсив наш. – Ю.Щ.), выраженное гексаграммой и знаком [китайского] языка. Это слово сопровождалось общим объяснением и моральными рассуждениями. К ним прибавили другие объяснения деталей, примеры, цитаты, показывая случаи применения слова, иногда целый отрывок, маленькое стихотворение" [226] . Замечательно, что эта точка зрения была усвоена Конради, несмотря на то, что, критикуя Лакупри, он сам же высказывается против словарной теории. По мнению Арлеза, впоследствии "Книга перемен" обросла целым рядом афоризмов, в которых часто встречаются крупицы подлинной мудрости. Правда, как основательно замечает А.Форке, "благодаря своему несколько тенденциозному переводу с сильным привлечением комментариев, ему удается вложить в текст больше, чем он содержит в действительности" [227] . Исходя из таких предпосылок и такого перевода, Арлез приходит к выводу, что "Книга перемен" – это по существу памятная книжка какого-то политика, которую другой политик превратил в гадательный текст [228] . В действительности дело обстояло как раз наоборот: гадательный текст, после многовековой обработки его в комментаторских школах, бывал использован политическими деятелями Китая и Японии.

Выше были указаны два произведения, которые относятся к этому периоду: работы Филастра и Легга. Первая из них, несмотря на значительный объем (два больших тома!), лишена какой бы то ни было заслуживающей внимания теории. Предисловие к работе, очень краткое, повторяет лишь традиционные точки зрения, о которых уже нами достаточно сказано. Достойно упоминания только то, что Филастр первый решил обратить необходимое внимание на китайскую комментаторскую литературу. Он придавал ей, по-видимому, большое значение; это можно усмотреть из того, что он на протяжении всего перевода к каждой фразе прилагает пересказ комментариев Чэн И-чуаня, Чжу Си и ряда других философов, имена которых он чаще умалчивает, чем называет. В основе его работы лежит, по-видимому, компилятивный комментарий "Чжоу и чжэ чжун" [229] , весьма популярный и у других переводчиков (Легга, Вильгельма). Конечно, это издание может быть признано достаточно авторитетным. Несомненно, что желание учесть данные китайской традиции достойно всяческих похвал. Однако, несмотря на правильную установку, работа Филастра может быть сочтена все же неудачной. Причина неудачи – недостаточная китаеведная техника автора. Филастр – плохой переводчик. Он слишком субъективен для того, чтобы написать пересказ комментариев, действительно отображающий их. Мы можем в подтверждение нашего суждения опять сослаться на А.Форке: "Из перевода Филастра не получается правильная картина, так как оба комментария (которые он пересказывает. – Ю.Щ.) являются скорее самостоятельным развитием [мысли], чем объяснением "И цзина"..." [230] . Очевидно, работа Филастра имеет лишь историческое значение как работа первого европейца, понявшего, что лучше считаться с китайской наукой, чем создавать свои фантастические теории о малоизученном тексте.

В противоположность Филастру работа Дж.Легга снабжена большим предисловием и введением (с. XIII-XXI и 1-55) и многочисленными примечаниями, разбросанными по переводу. Временно оставляя в стороне вопрос о Легге как переводчике, мы все же вынуждены остановиться на его работе подробнее, чем на предшествующих, потому что в западном китаеведении именно она играла наибольшую роль и продолжает иметь значение поныне. Это видно хотя бы из того, что А.Масперо отсылает читателя к переводу Легга: "Есть много переводов "И цзина", но все они очень плохие: произведение подобное ему вообще почти непереводимо. Я отсылаю к переводу Легга "The Y^i King"" [231] . Мы далеки от мнения, что работа Легга – наилучшая из тех, что создала европейская синология. Однако нельзя не признать, что она – плод длительного и усидчивого труда. Свою работу Легг начал давно: еще в 1854/55 г. он записал свой первый перевод всего памятника, имея своим предшественником только Региса. В окончательной редакции его перевод увидел свет только в 1882 г., т.е. через 27 лет! Одной из причин такой задержки издания явился несчастный случай: "Перевод в 1870 г. более чем месяц был погружен в воды Красного моря. Благодаря заботливым действиям он был восстановлен настолько, что его можно было читать; но только в 1874 г. я смог далее уделить внимание этой книге..." [232] .

Перевод, несмотря на целый ряд недостатков, все же был лучшим для того времени. В развернутом предисловии Легг показывает свое знание материала по первоисточникам. Как бы нам ни казалось неудовлетворительным его знание, отрицать его для того времени нельзя, ибо Легг на голову выше своих предшественников и современников, когда он говорит, например, об одном из приложений (если следовать его терминологии) к "Книге перемен": о так называемом "Вэнь янь чжуань". Известно, что по наивной традиции этот текст приписывается Конфуцию. Однако Легг справедливо указывает одно место в тексте "Цзо чжуань", где говорится о гадании по "Книге перемен", имевшем место за 14 лет до рождения Конфуция. Вполне основательно Легг ставит под сомнение Конфуция как автора данного приложения, попутно отрицая его авторство и по отношению к остальным приложениям [233] . Еще раньше, говоря о "Чжоу ли", где есть рассказ о гадании по "Книге перемен", Легг основательно сомневается в подлинной древности этого памятника [234] . Леггу известно описание отношения Конфуция к "Книге перемен", которое дал Сы-ма Цянь, известно и то, что сведения об этом отношении у Сы-ма Цяня не вполне точны. Знаком ему также каталог Лю Синя [235] , равно как и размеры комментаторской литературы. Можно полагать, что эти и другие сведения Легг почерпнул главным образом из свода "Чжоу и чжэ чжун", который уже упоминался нами. Легг отлично сознавал свое превосходство, когда писал, что если европейских исследователей книги постоянно постигали неудачи, то это потому, что они не были в достаточной степени знакомы с самим памятником и с литературой о нем. Поэтому Легг должен был в предисловии противопоставить свои знания неверным мнениям его времени. Все предисловие делится на три большие главы. Первая из них разбирает вопросы о единстве текста, о дате памятника, об авторстве и об отношении к нему Конфуция. Вторая, самая слабая, глава посвящена главным образом описанию памятника. В ней Легг целиком во власти китайской традиции и почти ничего нового не говорит по сравнению с тем, что по этому поводу было давно известно в Китае. Основной источник для этой главы – "приложения" (особенно "Си цы чжуань" и "Шо гуа чжуань") и трактаты Чжу Си, приложенные к изданию "Чжоу и чжэ чжун". Третья глава посвящена "приложениям". Легг в ней совершенно отвергает традиционное авторство Конфуция, но сам не пытается выяснить возможного автора или разобрать происхождение текстов. Оставляет он также в стороне вопрос об их языке. Большая часть этой главы уделена изложению содержания "приложений".

233

Там же, с. 30 и сл.

234

Там же, с. 4.

235

"Каталог Лю Синя", о котором говорит автор, – это "Ци люэ" (

), описание книг, начатое Лю Сяном (

, ок. 80 – ок. 8 гг. до н.э.) и законченное его сыном – Лю Синем (

, 46 г. до н.э. – 23 г. н.э.). В этом каталоге были зарегистрированы все известные в то время памятники древней письменности. Лю Синь, распределивший их по семи разделам, тем самым положил начало библиографической классификации и стал в Китае основоположником библиографии как отрасли филологии. – Н.К.

Каталог "Ци люэ" ("Семь компендиумов") лег в основу первого в Китае библиографического трактата "И вэнь чжи" из "Книги [о династии] Хань" ("Хань шу") Бань Гу (32–92). – А.К.

Очевидно, наибольший интерес вызывает первая глава. Поэтому здесь уместно несколько подробнее остановиться на ней. Легг начинает ее с вопроса об отношении Конфуция к "Книге перемен". То, что она была известна Конфуцию, Легг аргументирует известной цитатой из "Лунь юя" (VII, 16): "Если бы мне прибавили несколько лет жизни, то я отдал бы 50 на изучение "И [цзина]" и избежал бы больших ошибок". Легг указывает, что Конфуцию тогда было около 70 лет, и удивляется его желанию прибавить еще 50 лет. Оставляя неразрешенным свое недоумение, Легг считает, что эта цитата доказывает только то, что в руках Конфуция "Книга перемен" была. Это положение он подкрепляет ссылкой на то место биографии Конфуция в "Исторических записках" Сы-ма Цяня [236] , где говорится, что Конфуций к старости столь ревностно занимался "Книгой перемен", что у него трижды рвались ремешки, связывавшие таблички в его списке. Приводя слова Конфуция: "Если бы мне прибавили [еще] несколько лет [237] , то я достиг бы мастерства в "И [цзине]"", цитированные Сы-ма Цянем, Легг пишет: "Утверждению о ревностных занятиях Конфуция "Книгой перемен" как будто противоречит то, что из материалов "Лунь юя" видно, что Конфуций большое внимание уделял чтению "Шу цзина", "Ши цзина" и изучению "Ли цзи", но в них ни слова не говорится о занятиях "Книгой перемен"". Легг не ставит под сомнение знакомство Конфуция с "Книгой перемен", а высказывает предположение, что он будто бы в первый период жизни не уделял особого внимания "Книге перемен", занимаясь со своими учениками только "Шу цзином", "Ши цзином" и "Ли цзи", и лишь под конец жизни оценил по достоинству и "Книгу перемен".

Познания Легга по тому времени характеризуют его с наилучшей стороны, однако для нашего времени они недостаточны, ибо без соответствующей критики мы не можем принять на веру эти цитаты. Утверждая знакомство Конфуция с "Книгой перемен", Легг все же категорически отрицал причастность его к данному памятнику или к какой-либо части его в роли автора и делал это вполне основательно. Поэтому Легг был весьма осторожен, говоря о "каком-то "И цзине"" ("a Yi"), который существовал во времена Конфуция. Этим еще не решен вопрос о том, был или не был в руках Конфуция известный нам памятник. Однако, словно не замечая тонкого противоречия, Легг на следующей же странице говорит, что "Книга перемен", избежавшая сожжения при Цинь Ши-хуанди, более, чем какая-либо другая из классических книг, может быть сочтена достоверным памятником. Поднявшись до уровня хотя бы начальной филологической критики, Легг изменяет самому себе в отношении вопроса о Вэнь-ване и Чжоу-гуне как о создателях текста "Книги перемен". Так, говоря во второй главе об удвоении изначальных триграмм и о превращении их в гексаграммы, Легг соглашается с Чжу Си в том, что триграммы удвоил легендарный Фу-си: "Я не рискую опровергать его (Чжу Си. – Ю.Щ.) мнение об удвоении фигур [триграмм], но мне приходится думать, что названия их, как они известны нам теперь, происходят от Вэнь-вана". Разве это согласие на авторство Фу-си не стоит в противоречии с дальнейшим утверждением: "Я позволю себе заметить, что гадание практиковалось в Китае с очень давних пор. Я не хочу сказать, что это было 5200 лет тому назад, во времена Фу-си, потому что не могу подавить сомнения в историчности последнего"? Еще раз Легг противоречит самому себе, приписывая Вэнь-вану утверждение цикла из 64 гексаграмм, когда он ставит вопрос, почему начертания развились только до 64 гексаграмм, а не пошли дальше – до 128 фигур и т.д. Кстати сказать, объяснение этого Легг находит только в том, что даже с 64 символами оперировать достаточно трудно; тем большие трудности представила бы умственная спекуляция с большим количеством символов. Каково бы ни было это решение, Легг прав по крайней мере в том, что ответ на этот вопрос пока не найден в синологии. Более того, он даже и не ставился.

Можно при этом полагать, что за два десятилетия работы Легг действительно имел время хотя бы в основном ознакомиться с комментаторской литературой. Во всяком случае наличие и размеры ее ему были известны хотя бы по изданию "Чжоу и чжэ чжун" и по сведениям из каталога Лю Синя. Леггу известны в достаточной мере и другие классические книги, и между ними "Чунь цю" и комментарий к ней "Цзо чжуань". А этот текст много раз упоминает "Книгу перемен" и потому для нас представляется особенно интересным. На основании данных "Цзо чжуани" Легг доказывает относительную древность гадания по "Книге перемен". Он говорит, что даты восьми гаданий падают на время до рождения Конфуция период между 672 и 564 гг. до н.э., а т.к. "Цзо чжуань" начинается только с 722 г. до н.э., то можно допустить, что были еще и более ранние гадания по "Книге перемен". А раз так, то, очевидно, задолго до Конфуция "Книга перемен" уже существовала. Поэтому легенду об авторстве Конфуция приходится отвергнуть. Впрочем, уже в "Чжоу ли" говорится о двух других, более ранних версиях, так называемых "Лянь шань" и "Гуй цзан". Ссылаясь на "Чжоу ли", Легг отдает себе полный отчет в том, что это недостаточно аутентичный текст, однако Легг не вполне осведомлен о комментаторских теориях относительно этих двух версий. Он только знает, что от них ничего не сохранилось. Ниже мы ознакомимся с тем, как в Китае интерпретировались сведения об этих доицзиновских "Книгах перемен".

Указывая, что "И цзин" дошел до нас полностью, Легг, конечно, делает оплошность, но меньшую, чем та, которую допустил Макклатчи, считавший "Книгу перемен" древнейшим памятником китайской литературы. Легг пишет, что и в "Шу цзине" и в "Ши цзине" есть тексты, которые много древнее "Книги перемен". Она, по мнению Легга, может занять в китайской литературе лишь третье место. Тем самым, замечает Легг, ценность этого памятника особенно велика, если принять во внимание, что он сохранился не хуже, чем древнейшие памятники Иудеи, Греции, Рима и Индии. Однако, если подобное можно сказать о древнейшей части "Книги перемен", то это не относится к ее более поздним частям, которые в Китае называются "Десятью крыльями" – "Ши и" [238] (Легг называет их "приложениями"). Как известно, Сы-ма Цянь приписывал их составление Конфуцию. Легг совершенно прав, когда отделяет "приложения" от основного текста: "... их стали издавать вместе с более старым текстом, который основывается на более старых линейных фигурах (гексаграммах. – Ю.Щ.)... но обе эти части следует тщательно различать...". Необходимость такого разделения текста становится особенно очевидной при следующих соображениях: если даже считать, что "приложения" относятся ко времени Конфуция, а основной текст – ко времени Вэнь-вана, то все же между ними промежуток в 660 лет! Если же такую древность "приложений" поставить под сомнение, как это правильно делает Легг, то и промежуток возрастает. Легг доказывает, что "приложения" написаны после Конфуция, однако некоторые из них включены в основной текст, и это вводило в заблуждение прежних исследователей, заставляя считать "приложения" достаточно древними. Трудно указать их составителей, однако можно полагать, что они написаны между 450 и 350 гг. до н.э. Основной текст Легг, следуя традиции, относит ко времени Вэнь-вана и Чжоу-гуна. Первая, меньшая часть основного текста, по мнению Легга, написана Вэнь-ваном, как говорит Сы-ма Цянь, в 1143 или 1142 г. до н.э., а вторая, большая, написана Чжоу-гуном, умершим в 1105 г. до н.э. Вот в основном все существенное, что можно почерпнуть из работы Легга. Это достойный труд, лишенный ошибок лишь постольку, поскольку его автор передавал китайские теории и не стремился к головокружительным открытиям в стиле Лакупри. Как можно разработать китайские данные, будет видно, когда мы перейдем к изложению работы Пи Си-жуя.

238

Для полноты картины второго периода изучения "Книги перемен" в Европе следует упомянуть неполный и ничем не выделяющийся латинский перевод Зоттоли [239] и, кроме него, еще двух исследователей. О них Форке пишет: "О данном произведении ("Книге перемен". – Ю.Щ.) в той форме, в которой оно лежит перед нами, высказывались и весьма резкие суждения. Дэвис (Davis) называет основные положения "И цзина" ребячеством, а Гюцлаф (Gutzlaft) объявляет его абсолютной бессмыслицей" [240] . В общем взгляды на "Книгу перемен" до третьего периода ее изучения в Европе можно свести в основном к трем типам, как это делает Хауэр [241] .