Чтение онлайн

Во Флоренции в карнавальной процессии после избрания нового папы ехала повозка, украшенная рельефами работы Каччо Бандинелли и живописью Якопо да Понтромо. На повозке был установлен большой шар, символизирующий землю. На одной стороне шара, лицом вниз, лежал человек с ржавым оружием в руке, а из щели на другой стороне шара выходил обнаженный мальчик с позолоченной кожей, олицетворяющий возрождение золотого времени Античности. Мальчик, сын пекаря, за пару сольдо согласившийся участвовать в спектакле, умер вскоре из-за удушья, вызванного позолотой. Положи твою усталую голову мне на колени и дай отдохнуть твоим уставшим членам. О иссеченное розгами тело! Обнимаю я тебя и с любовью прижимаю к моей груди. О ангельский лик, как ты искажен! О исполненные любви глаза, как вы потускнели! О милосерднейший Иисус, как все тело твое нещадно избито!

Корабль, сделанный из неостриженных ногтей покойников, с более чем двумястами роскошно одетыми епископами и кардиналами, плывший в крестовый поход из Палермо в Иерусалим, затонул в Средиземном море. Несколько епископских и кардинальских головных уборов, а затем и вздувшихся трупов князей церкви, в разных позах лежавших на спине и животе, всплыли на поверхность и были прибиты к берегу, вместе с рыбой застряв в сетях рыбаков. Немного позже другие парадные ризы были найдены во внутренностях акул. Говорят, несметные миллионы перепелов сели на корабль и потопили его. Отец небесный! Как отвратительна мне земля, когда гляжу я на небо! Шпиль церкви всегда указует вверх, куда сердце и ум устремляются, к Богу и моему Иисусу!

В Калабрии, на Страстной неделе, на ступенях алтаря лежало выполненное в человеческий рост и затянутое крепом Христово распятие. Верующие целовали его пронзенные гвоздями ноги. В Страстную пятницу, на праздник Крестовоздвижения, когда стали вновь поднимать распятие, канат соскользнул, распятие упало и убило трех человек. Сорвавшийся во время падения распятия с головы Христа терновый венец с вплетенными в него свежими розами упал к ногам маленькой девочки с венком из маргариток в волосах. Она подняла венец и тут же снова надела его на испачканный кровью деревянный череп Христа. Приветствую тебя, святейший крест Господа моего Иисуса Христа! Обеими руками обнимаю тебя, моими недостойными устами целую тебя. О сладчайший Иисус, плод сладкого древа креста! Тобою я спасен, на тебе искуплена моя вина, на тебе мне небо даровано!Папа сидел в запряженной шестеркой белых лошадей, обитой красным бархатом и украшенной золотым позументом кардинальской карете. За каретой папы на двадцати лошаках следовали облаченные в фиолетовое кардиналы. В церкви Санта-Мария-Маджоре перед алтарем были воздвигнуты торжественные врата, через которые митроносного папу в кресле внесли в алтарь. Сорок одетых в белое девушек по двое подходили к алтарю и целовали вытянутые ноги папы в красных башмаках.

У какой стены крестьянского дома стояли три крышки гроба – одна большая черная и две маленькие белые? В старом, идущем на снос доме, в стопке старых журналов я наткнулся на издание, где был опубликован иллюстрированный репортаж, который я, ребенком, вырезал и много лет хранил в тумбочке у кровати. На фото была изображена лежащая в черном гробу, одетая в черное старуха, с челюстью, подвязанной белым платком, и четками в сложенных словно для молитвы руках. Слева и справа от нее в маленьких белых гробиках лежали два ребенка со сложенными как для молитвы руками, в которые были вложены четки, и с точно так же подвязанными под подбородками платками. Перед тремя гробами, в ногах гроба старухи, был сооружен маленький домашний алтарь. На столе стояла большая ваза с магнолиями и ваза поменьше с двумя красными и одной белой розами. Слева и справа от распятия на подставке горели две восковые свечи. Катафалк, на котором стояли гробы, представлял собой два сдвинутых стола, накрытых одной большой белой скатертью с прикрепленными к ней булавками еловыми веточками. Иоганн Пигнет, крестьянин из Дройлаха, что в Каринтии, пришел со своей женой Марией с похорон и увидел во дворе толпу зевак. «Что здесь? Что случилось?» – закричал крестьянин, вбежал по лестнице на гумно, спрыгнул в полукруглую, наполовину заполненную свежим кукурузным силосом силосную башню. Схватив тела четырехлетнего сына Германна, восьмилетнего сына Вильгельма и их бабушки, он с помощью своего деверя Иоганна Мертия вытащил тела из башни во двор, где попытался вернуть их к жизни. Двое детей и бабушка отравились силосным газом. Стоя над трупами своих детей и матери, Иоганн Пигнет плакал: «Если бы я не пошел на эти похороны, ничего этого не произошло бы, дети были бы возле меня Я хотел заложить в башню еще два воза кукурузы, как тут J эти похороны!» Едва Иоганн Пигнет со своей женой Марией вышли со двора, чтобы отправиться на похороны своего знакомого, маленький Германн сказал своим братьям и сестрам-«Знаете что, пойдемте утаптывать кукурузу!» Едва Германн добрался до верхнего края силосной башни и спрыгнул на свежий, курящийся парком силос, как, уже через несколько секунд вдохнув силосных газов, зашатался, ударился головой о бетонную стену силосной башни и упал. Младшая сестра Елизавета, громко крича, притащила на помощь с трудом передвигавшуюся бабушку, которая сразу же послала девочку за живущим по соседству дядей. Между тем старший Вильгельм прыгнул в силосную башню, чтобы помочь брату. Когда бабушка со своей клюкой добралась по лестнице до края силосной башни, она увидела обоих мальчиков, без сознания лежащих на силосе, и тоже полезла вниз, чтобы вытащить их. Маленький Германн, которого она хотела вытащить, первым обхватил рукой шею своей лежавшей на животе бабушки. Три тела были выставлены для прощания в зале деревенской общины. В середине – бабушка, слева от нее – восьмилетний Вильгельм, справа – четырехлетний Германн. Тело старухи было покрыто черным прозрачным покрывалом, тела обоих детей – одним белым, тоже прозрачным покрывалом. За два года до того, как семья Пигнетов потеряла сыновей Германна и Вильгельма, еще один их сын, Леопольд, умер от лейкемии. Годом позже их четвертый сын Андреас был насмерть сбит автомобилем.

Счастливого возвращения вам, шахтеры, млад и стар, возвращайтесь, возгласите, все будет хорошо! Нам дал Господь благословение, и с нами горы поют: Счастливого возвращения! Счастливого возвращения! Счастливого возвращения!На серных рудниках Сицилии тысячи восьми – двенадцатилетних мальчишек с глубоко запавшими глазами и торчащими ребрами таскали на поверхность тридцати – сорокакилограммовые мешки, поднимаясь по каменным лестницам. Если же они падали на ступени под тяжестью груза, надсмотрщики с масляными лампами прижигали им подколенную впадину. О страдающая Дева Мария! Тебе легче было самой пройти весь этот путь, ступая босыми ногами по остриям ножей, нежели видеть сына своего, крест несущего. О бока благодатные благословенные, как разорваны вы бичами! О кисти и руки благословенные, как пробиты вы и измучены. О святейшее тело, как терзали и уродовали тебя за грехи мои, ради исцеления моего! С любовью и состраданием целую твои святые раненые члены.Посулами высокой оплаты землевладелец завлек крестьян для уборки урожая в места, зараженные малярией. Две недели спустя крестьяне возвращались домой с полными карманами денег, но больные малярией. Жнецы небесные творят меня, пашут и жнут. Удобряют и укрепляют меня, выдерживают меня до ночи не кто иные, как жнецы, ибо они силу имеют. Отче наш, дай злакам взойти на полях, чтобы у наших крестьян было вдоволь хлеба и денег. Женщины, стоявшие голыми ногами по колено в воде на рисовых полях, на минуту прерывали работу, чтобы оторвать приставших к ногам пиявок; надсмотрщик, застававший их за этим занятием, стегал их плетью из собачьей кожи по спине и ногам. Некоему надсмотрщику удавалось при этом разорвать пиявку на женской ноге на куски. Господи! Если не покараешь его, ты – заодно с сатаной.

В Модике бытовали народные верования в то, что только дьявол мог разбудить мнимого покойника. Во время отпевания, при священнике, причте, родственниках, когда еще не закрыли крышку гроба, мертвый человек поднялся, схватившись за края гроба, и стал с недоумением осматриваться вокруг. Церковный служка ударил его железным распятием и убил. Истекающее кровью тело вместе с распятием тут же обратно запихнули в гроб, заколотили и, без отпевания опустив в могилу, забросали землей. Помню невыразимую радость, которую ощутило тело твое Святейшее, воскреснув мгновенно и с твоей прекраснейшей душой соединившись! Помню о невыразимой красоте, которую обрело перед тем твое израненное и изуродованное тело, когда из могилы восстало, словно распустившаяся из бутона роза.

Если покойник был взрослый, люди били в барабаны костями старика, если ребенок – костями ребенка. По бокам барабаны были обтянуты черным крепом, а сверху и снизу черным было написано – PAX. [1] Три дня в доме покойника не готовили. Соседи приносили родственникам усопшего горячий шоколад и холодную рыбу. Обнаженные трупы бедняков сбрасывали в канал, выносивший их в море. В устье канала добычу караулили в засаде огромные рыбы. Нищий предлагал туристам купить черные шелковые чулки недавно умершей женщины, которую похоронили без одежды в общей могиле. Маленький мальчик картонными крыльями на плечах отгонял мух, норовивших залезть в полуоткрытый рот умершей девочки. Если при заколачивании гроба гвоздь падал на землю, его ни в коем случае не поднимали голыми руками, а только взяв платком, и после этого забивали в гроб. Кучер похоронных дрог, которые все экипажи должны были пропускать, медным распятием ударил лошадей, запряженных в фиакр, не уступивший им дорогу.

В Калатабиано, на холодном церковном полу, в окружении сотни человек, босиком, в одной лишь доходящей до бедер рубахе стоял юноша. «Снимай рубаху! – восклицал священник и совал образ под нос совершенно голого юноши. – Целуй образ и кричи – "Слава святому Филиппу!" – громче!» «Слава святому Филиппу!» – еле слышно бормотал себе под нос юноша, пока монахини, набросив ему на плечи простыню, вели в ризницу, где он должен был надеть новую одежду. Старую одежду сжигали за оградой кладбища. Двое мужчин, тряся за руки совершенно обнаженную четырнадцатилетнюю девушку, вновь и вновь указывали на статую святого Филиппа, святого покровителя душевнобольных, стоявшую на возвышении под балдахином. «Целуй святого! – кричали они. – Поцелуй же его!» А затем прижимали ко рту глухонемой душевнобольной девушки образок святого Филиппа. И вновь они орали: «Слава святому Филиппу!» Отойдя от все еще дергающей плечами девушки, мужчины подходили к сидящей под балдахином рядом со статуей святого женщине, уставившейся в одну точку перед собой и безвольно свесившей голову на грудь. Между тем священник возложил на голову девушки платок, взятый с плеч статуи святого, и, касаясь ладонью правой руки лба больной, бормотал нечто нечленораздельное. Затем поданной ему служкой кропильницей он пять раз окропил голову девушки, после чего вновь, с молитвой, возложил на ее голову платок. О Иисус всемогущий! Я помню позор твоей наготы, когда с тебя на Голгофе, при скоплении народа, сорвали одежду. О целомудренный Иисус! В наготе твоей я – главный виновник, ибо ею ты должен искупить любострастие и постыдность мыслей, слов и дел моих!

– К черту! В охапку ее и в Файстритц, в мертвецкую! – воскликнул мой односельчанин, когда ему позвонили и сообщили, что мотоцикл, на котором его жена везла купленное у крестьян молоко, был сбит грузовиком и что она смертельно ранена.

На покрытом белой скатертью раздвинутом кухонном столе лежало тело четырехлетнего неаполитанского мальчика, в сложенные руки которого был вставлен скромный букетик фиалок. Ноготки на пальцах рук уже почернели. Между двух горящих восковых свечей под балдахином стояло распятие. Перед распятием находилась ваза со свежими желтыми и белыми хризантемами. В комнате было душно от запахов начавшей разлагаться плоти, желтых и белых цветов, лежащих на ногах мальчика, и горящих восковых свечей. Скорбящая мать заснула, прижавшись головой к холодной головке ребенка, в то время как три другие, все в черном, женщины, чуть не вывихнув шеи, с удивлением посмотрели мне в лицо. Прикрепленные по углам гроба капроновые ангелы сплетенными из проволоки руками держали над мальчиком цветы. Ангелы и цветы колыхались над бледным до синевы личиком ребенка в такт движения похоронной процессии. Представь, что преклонил колени на Голгофе, под крестом Иисуса Христа, где покаянная душа твоя омывается обильно пролитой кровью его, и сходят с нее все пятна и грехи!

Родители связывали нагое тело своего мертвого ребенка веревкой и клали его среди сотен других гниющих тел и скелетов в общую могилу. Если умерший неаполитанец был беден, то его везли на самое скромное, без каких-либо украшений, кладбище Сатро Santo delia Piet`a,где клали в одну из трехсот шестидесяти пяти общих могил, в которых, в зависимости от дня смерти, без гробов и одежды хоронили покойников. Первого января следующего года открывали могилу под плитой номер один, и новопреставленного клали на гниющие трупы и скелеты умерших первого января прошлого года. Голые дети и старики лежали друг на друге. Вместо пары горстей земли на тела бросали лопату негашеной извести. Снятую с умерших одежду кладбищенские нищие продавали на улицах Неаполя. Как сообщает хроника, имелась еще одна выгребная яма, куда ежедневно сбрасывали умерших, которых привозили из Фондачи, больниц и тюрем. После того как эти захоронения прекратились, на этом месте была посажена апельсиновая роща и Сатро Santo delia Piet`aпереименовали в Сатро Santo delie Cedrangolette,кладбище горьких апельсинов. Сегодня это кладбище называется Cimitero delie Fontanelle.

Когда вулканическая лава приблизилась настолько, что угрожала поглотить всю деревню. Николози на Сицилии, жители стали выносить не только образа, алтари, реликвии, но, с разрешения церковных властей, вырыли с деревенского кладбища своих покойников. Погрузив на запряженные белыми волами телеги разлагающиеся трупы, черепа и кости, они повезли их для перезахоронения на кладбище в соседней деревне, до которой не могла добраться лава.

В Санта-Кьяра архиепископ показывал народу разложенные на золотых подносах церковные реликвии, среди которых были частица тернового венца, губка, пропитанная уксусом, веревка, которой Христа связывали во время распятия. Правой рукой он наклонял из стороны в сторону золотую пиалу, на дне которой плескалось молоко Девы Марии. Недавно рукоположенные в сан кардиналы в фиолетовых шелковых сутанах с длинными шлейфами и пелеринами из белого горностая на плечах, неся в руках свои кардинальские шапочки, подходили к алтарю Сикстинской капеллы, чтобы в присутствии пяти других кардиналов дать клятву верности. По обеим сторонам папского трона находились два опахала из белых павлиньих перьев. Затем, когда все собравшиеся кардиналы были допущены поцеловать руку папе, вновь избранные кинулись ему в ноги, чтобы поцеловать его красный сапог. Из открытого рта мертвой тринадцатилетней цыганской девочки Моники Петрович выскользнула ящерица с раздвоенным хвостом, сразу напомнившая благословляющую руку епископа, двумя вытянутыми перстами подающую последнее причастие. Эта девочка была убита семнадцатилетним римским юношей осенью 1987 года. После случившегося тысячи людей в течение недели блокировали широкие римские улицы, здесь же проходили многочисленные демонстрации против тысяч живущих в пригородах Рима цыган; на целые часы перекрывалось движение на широкой виа Номентана. Я жертвую тебе за все бесконечные страдания главы твоей, за все бесчисленные кровавые раны от шипов тернового венца, за все страдания и разрывы нервов, за всю бесценную кровь, пролитую из многих отверстий святейшей главы, за все стоны и молитвы, за все жертвы, что он принес во имя твое, когда он, страдающий, был увенчан терновым венцом.