Чтение онлайн

По лестнице в шестнадцать ступеней я поднимался в родительский дом и заметил, что дверь моей комнаты открыта настежь. Перед моей кроватью, молясь и плача, стояли мать, сестра и тетушка Лиза. В страхе я зашел в комнату и увидел, что отец, мертвый и уже набальзамированный, лежит на моей кровати. Я дотрагиваюсь до своих забинтованных ног и, плача, восклицаю: «Что случилось?» Едва я произнес эту фразу, отец открыл глаза, виновато посмотрел на меня и умер еще раз. Я проснулся, когда сестра язвительно сказала мне: «Теперь он мертв, теперь ты не будешь нам больше писать, теперь ты не сможешь больше писать книги!» Испуганный, с часто бьющимся сердцем, томимый чувством вины, я смотрел в темноту и, слушая шум моря, подумал, что надо наконец позвонить домой и узнать, все ли живы.

Опустив глаза, развязной походкой, изображая из себя праздного гуляку, я подошел к африканцам и встал, прислонясь к воняющему мочой прилавку на площади Чинкваченто, рядом с молодым тунисцем. На ярко освещенных прилавках висели большие и маленькие репродукции картин Микеланджело, Боттичелли и Рафаэля, под ними лежали пыльные книги и порнографические журналы. За прилавками на каменных скамьях сидели арабы и магрибцы, наркоманы обменивались товаром, местные мальчишки отдыхали на парковых скамейках, прежде чем снова пойти на площадь Чинкваченто, освещенную тусклым розово-красным светом. Я спросил тунисца, что помешало ему вчера в одиннадцать часов прийти на площадь Республики, как мы договорились. Он оттеснил меня в сторону, чтобы другие африканцы не могли нас услышать. «После того как мы вчера ночью расстались, – сказал он, – я пошел на дискотеку, неподалеку от вокзала Термини, и домой пришел только в четыре утра и просто-напросто проспал время свидания». Я спросил его, не хотел бы он сейчас со мной пойти домой. В метро рядом со мной села бойкая женщина в юбке из шкуры леопарда. Ее юбка легла на мое правое бедро. Прежде чем выйти, я бросил взгляд на женщину и представил себе, что я бросаюсь на женщину с окровавленной костью леопарда в руке и бью ее до тех пор, пока она, истекая кровью, не упадет на пол вагона. Рука стоящего рядом со мной в метро негра дрожала, когда он вытирал пот со лба. Перейдя площадь Мигеля Сервантеса, мы пошли не на находящуюся поблизости улицу Грамши, а на улицу Архимеда, так как я боялся, что миссис Фэншоу может в обеденный перерыв выйти из своего офиса, расположенного неподалеку» и по улице Антонио Грамши пойти домой. Она неоднократно повторяла: «Когда ты приводишь домой совершенно чужих людей, ты подвергаешь опасности и меня, потому что кто знает, не заявятся ли они ночью, чтобы ограбить квартиру!» По дороге мне и тунисцу попались на глаза несколько капель крови на асфальте. Я не смог понять, была ли то кровь человека или животного, пролил ли ее человек, или же это была кровь ягненка с содранной шкурой, которого нес на плече мясник. Глядя на пятно крови, я вспомнил, как пару дней назад, шутки ради, с совершенно серьезным видом приставил нож к горлу миссис Леонтины Фэншоу. Прежде чем поцеловать своего сидящего на капоте ребенка, которого бабушка только что привела из детского сада, мать завязала ему шнурки на ботинках. А женщина, которой я случайно поставил на улице подножку и которая споткнулась, но не упала, извинилась передо мной, прежде чем я успел вымолвить хоть слово или хотя бы пожать плечами. Когда мы вышли с улицы Сан-Валентино на улицу Барнаба Тортолини и подошли к дому, мне пришло в голову, что дома может быть немецкая уборщица синьоры, которая, собственно говоря, хотела стать служащей зоопарка, и она может видеть нас. На балконе одного из жилых домов на улице стояла женщина, выжимавшая колготки, а затем повесившая их на свежем воздухе. Расправив колготки на веревке, она стала пристально рассматривать их на бедрах, но вздрогнула, заметив, что мы – я и тунисец – смотрим на нее. Римский мальчишка успел схватить на руки свою собаку и прижать ее к груди, прежде чем мимо него пронеслась машина. Держа у груди собаку, он смотрел вслед пролетевшему автомобилю. Ничего не понявшая собака лизала свой влажный нос. Как же хорошо одета во все черное, как для собственных похорон, монахиня, опустившая букет цветов перед заворачивающим по улице автобусом! Через остекленную парадную я увидел, что каморка привратника пуста. Мне стало ясно, что и привратник меня тоже не выдаст. Последние ступени лестницы мы преодолели бегом. Я открыл запертую на шесть замков дверь квартиры. Войдя в квартиру миссис Фэншоу, мы встали у стены, напротив которой была приделана голова американского оленя. У входа в комнату, друг под другом, висели два ее желтых американских автомобильных номерных знака. Иногда я останавливался перед головой оленя и подолгу смотрел в его стеклянные глаза. Леонтина Фэншоу рассказывала мне, что этого оленя зимой в Америке сбил автомобиль, за рулем которого сидел ее муж. Местная полиция сработала не бюрократически и, сообщив о происшествии, отпустила ее и ее мужа домой, вместе с мертвым оленем, который как раз поместился в багажнике. Я указал тунисцу на душ, дал ему полотенце и банные принадлежности и закрыл за ним дверь ванной комнаты. Парень открыл дверь, высунул голову и спросил, есть ли у меня чистые трусы. Меньше чем через полчаса он, голый по пояс, вышел из ванной. В освещенной свечами комнате, среди качающихся в их свете стен, он, стесняясь, стянул с себя джинсы. Я хотел поцеловать его в губы, но он отстранился. Когда я прикоснулся губами к его щеке, он сморщил лоб и откинул голову назад. Я стянул с него трусы и стал рассматривать его короткий, согнутый, черный как смоль член, его сморщенную, без волос, мошонку, а затем взял в рот его обрезанный пенис, потом снова выпустил его и склонился над его худой, со слегка выступающими ребрами грудью. Он вновь опустил мою голову к своим бедрам и прижал ее к ним, введя свой член между моими влажными губами. Я как раз оторвал голову от его бедер, чтобы посмотреть на тщедушных хрипящих ангелов, когда он изверг семя. Я быстро склонился к его бедрам, чтобы проглотить остаток его спермы. Парень громко застонал и задрожал, изливая последние капли семени. Когда я прижался к его лобковым волосам и открыл глаза, то заметил, что он недавно сбривал их. Вероятно, он подцепил лобковых вшей, живя со своими тунисскими друзьями в дешевых отелях и пансионах, в пустых поездах на вокзале Термини или в предназначенных на снос домах. При этом мне пришло в голову, что незадолго до моей последней поездки в Рим я не нашел в гараже стыдливо спрятанное там мною средство для выведения лобковых вшей. Нашел ли его отец и прочитал аптечную этикетку? Я подцепил вшей за пару недель до этого от одного марокканского уличного мальчишки. Под насмешливыми взглядами персонала аптеки я купил средство против вшей. Услышав телефонный звонок, раздавшийся в квартире синьоры Фэншоу, я со страху чуть не свалился с постели, если бы меня не подхватил тунисец. Пока я в прихожей разговаривал по телефону, он, обнаженный по пояс, вышел из спальни, прошел в гостиную, взял из моей сумки сигареты и открыл окно. Держа под мышкой украинскую хронику, которую я собирался почитать неграм и арабам в кафе под аркадой на площади Республики, я вместе с тунисцем вышел из квартиры, и мы направились на улицу Архимеда. Проносящийся по улице Архимеда на мотоцикле молодой булочник затормозил перед траурной процессией, выносящей гроб из здания, в котором располагается сенегальское посольство. Затем он сбавил ход и медленно поехал дальше, глядя, как гроб ставили в черный «мерседес». У римских катафалков большие окна, через которые целиком виден гроб, чтобы можно было перекреститься. У австрийских катафалков же, наоборот, имеются маленькие матовые окошечки или вообще нет окон там, где обычно располагается гроб, чтобы в несущемся по мокрому шоссе автомобиле нельзя было увидеть гроб. Четверо одетых в черное мужчин положили справа и слева от установленного в черном «мерседесе» гроба траурные венки и траурные букеты крестообразной формы. После этого они закрыли дверь автомобиля, раздавив пару лежащих на асфальте красных гвоздик. Выходящие из дверей здания строго одетые люди толпились, сдерживаемые жестом распорядителя похорон, но, прежде чем мы пошли дальше по улице Архимеда, я испугался. В припаркованном автомобиле на водительском кресле лежала пластмассовая кукла-голыш, осклабившаяся словно мертвец. Опираясь на палку, медленно, стараясь по возможности скрыть свою хромоту, мимо нас прошла молодая женщина, когда мать, простившись с подругой, с которой она разговаривала на улице, пошла, толкая коляску дальше. Крик младенца стал затихать. На площади Евклида тунисец сначала осмотрелся, затем озорно улыбнулся и зажег спичку, чиркнув ею о стену кондитерской «Евклид». На стене осталась черная полоска. Когда он, войдя в автобус, взялся за поручень, я заметил, что он, не спросив меня, надел небесно-голубые носки, одолженные мне Леонтиной Фэншоу.

Как часто нагие чресла парня спасали меня от страха смерти, особенно когда его сперма струилась по моим губам в рот или когда она клейкой паутиной застывала между моими пальцами, образуя перепонки, как на лягушачьих лапках. Когда же парень уходил, часто той же ночью или на следующее утро, страх смерти возвращался. Если парень избивал меня, то я просто утирал кровь. Я не благодарил его за синяки и раны, но и не жаловался. Я бы вынул нож из своего живота и ударил бы им себя еще раз, сняв тем самым с него вину за мое убийство, которое я представил бы как самоубийство.

В Casa del Rosarioя увидел большую эмалированную тарелку, на которой был выжжен поясной портрет улыбающегося папы Иоанна Павла II в красном облачении. Тунисский уличный мальчишка изливает семя в эту тарелку, и мною овладевает благоговение, когда он вилкой и ножом разрезал Тело Христово и ложкой смешивал его со своей спермой.

Пока крестьянин из моей родной деревни замуровывал в церковную стену мою голову, мои босые ноги стояли на влажной траве. «Пока ты не сгниешь, ты с замурованной в ней головой будешь стоять у церковной стены, – сказал деревенский священник. – А я сам буду освящать дьявольские гвоздики, которые ежедневно станут приносить молящиеся женщины к твоим гниющим ногам».

В магазине текстильных товаров на виа дель Корсо молодая продавщица приделывала голую руку к плечу манекена. Разглядывая грудь выставленного в витрине магазинаманекена, я вспомнил о пластмассовой кукле в человеческий рост, с которой я, двадцатилетний, более полугода жил на Вальдхорнгассе в Клагенфурте. Груди моей пластиковой спутницы выглядели как две свежие кротовые кучки. Между ее пластиковых ног было узкое отверстие которое я смазывал свиным салом, чтобы входить в нее не натирая кожу моего члена. У нее не было сосков. Кончив в нее, я нес ее в ванную и выворачивал над раковиной, чтобы вытекла сперма. Затем я выносил ее на свежий воздух, проветривал, складывал в коробку, которую совал в нашу постель. Пребывает ли она в Вайценфельде, где я на деревянном ложе, предварительно надув ее, разрубил топором на части и закопал? Может быть, пара кусочков от нее все-таки сохранилась? Ее голубые глаза, как у Мэрилин Монро, или лишенные волосяного пушка плечи? Муравьи быстро принялись за ее влагалище с налипшими на его стенки остатками спермы. В витрине магазина на виа дель Корсо я разглядывал обнаженный ниже пояса манекен – почему-то манекены, рекламирующие свадебные платья, почти всегда в париках, в то время как те, что демонстрируют нижнее белье, по большей части без волос. И еще я спросил себя, лягу ли я еще когда-нибудь с пластиковой бабой в постель, буду ли я с ней завтракать, подходить к окну, смотреть на поля с растущими злаками, уча ее различать рожь, овес и пшеницу, или мне лучше класть себе в постель куклу-мужика и вместе с ним забираться под простыню? Поплыву ли я еще раз вверх по течению Затнитца и буду ли громко кричать ей, призывая двигаться побыстрее, если она отстанет или ее вообще снесут вниз волны реки? Как-то раз, сложив ее в пластиковую сумку, я нес ее с собой, с нетерпением поджидая носильщика моего черного дамского велосипеда, на бетонном мосту через Затнитц мне повстречалось несколько десятилетних мальчишек, которые рассказали мне, что по дороге им попался лысый, одетый в турецкую одежду, раздающий мальчишкам конфеты гомосексуалист на гоночном велосипеде.

Когда я однажды положил руки на теплую панель электрической пишущей машинки и стал гладить теплое место машинки, мне вспомнилось, что ребенком я множество раз видел, как мать гладила кафель теплой печи и особенно прислушивалась к позвякиванию своего кольца, когда безымянный палец ее левой руки скользил по кафелю. А моя сестра Наталья часто гладила ладонями теплый край кухонной плиты. «Если я еще раз появлюсь на свет…» – пробормотала она, наклонила голову и оставила предложение недосказанным. Десять лет спустя она сошла с ума и, сидя перед желтой плитой, беззубым ртом шептала: «Если я еще раз появлюсь на свет!..» Однажды я действительно расплакался, увидев, что насекомое, которое могло бы сосать мою кровь, попало в растопленный воск горящей свечи и не могло больше пошевелиться, а через несколько секунд умерло. Но должен ли я, когда стемнеет, выйти с ведром теплой воды и тряпкой на Кампо Верано, чтобы вытереть сантиметровый слой пыли с пошлой и одновременно волнующей – то же самое чувство испытываешь на кладбище – каменной фигуры юноши без признаков пола, лежащего на своем саркофаге? Недавно я увидел в его старых руках, которым почти двести лет, увядшую розу. Пока я, возбужденный, со вставшим членом, смотрел на широко расставленные ноги каменной статуи юноши, который, потирая стопой голову рыбы, другую ногу поставил на скалу и высоко поднял в руке черепаху, другой держа за хвост рыбу, туристы открыли свои путеводители, посмотрели название фонтана в статье о Piazza Matteiи, довольные, пошли дальше. Иногда я прихожу на аллею San Paolo de Brasile к памятнику Гете и стираю пыль со статуи обнаженного Вертера, преклонившего колени перед властной женской фигурой.

Девчонка-подросток лижет мороженое на палочке в форме мальчишеской фигурки. Одетая в голубое девочка села на клевер газона и потерла яблоко о внутреннюю поверхность своих бедер, прежде чем откусить от него. Кусающийногти парень уставился на ягодицы проходящей перед ним девушки. Красивый подросток со скобкой на зубах в левой руке держал пару маргариток, а в правой – автобусный билет. Разговаривая с девушкой, он размахивал цветами. На площади Colonna женщина кормила сахарным песком из пластикового стаканчика двух лошадей конных карабинеров. Изо рта лошади на асфальт длинной белой струйкой сбегала слюна. В Вилле Боргезе, между цветущими магнолиями, лошадь пила из фонтана и вода капала с ее черных ноздрей. Вдыхая запахи цветущей магнолии и конского пота, две девочки с разрешения внимательно следящих за лошадьми конных карабинеров гладили влажные ноздри лошадей. Когда маленькому мальчику не удалось воткнуть красную розу между кирпичами стены, он принялся бить ею о стену до тех пор, пока не отлетел цветок. Одинокий молодой инвалид, привязав к своему креслу-каталке букетик маргариток, ехал по аллее Вашингтона. Покинутые на время летних каникул мальчиками и девочками, обычно стоящими перед ними со свежими, горячими кусками пиццы в руках, жалко и одиноко смотрели со стены гимназии сделанные мелом признания в любви, стрелы, сердца и кошачьи головы.

Прежде чем я спустился в долину и сел на поезд, идущий в Рим, Варвара Васильевна сплела мне венок из травы, вплетя в него несколько цветков календулы, и надела его мне на голову. Незадолго до того, как поезд должен был прибыть в Вечный Город, он свернул, сойдя с рельсов, в лес, где я сошел и увидел в болоте,полном пиявок, голого мальчика, который кидался болотной тиной. Мальчик посмотрел на меня, выбежал из болота, чтобы повалить меня и ограбить, но прежде чем он успел меня схватить, его сменил другой образ: я открыл церковную дарохранительницу и увидел аккуратно припрятанные в ней серые потроха.

Охотник из Курпфальтца скачет по зеленому лесу, он стреляет ту дичь, которая ему нравится.Охо-хо, охо-хо. Весела здесь охота в зеленых пустошах. И хотя сейчас, говоря на охотничьем жаргоне, не сезон, деревенский охотник, по профессии полицейский, положив рядом с биноклем винтовку, на своем зеленом джипе съехал по бревнам крутого спуска, ведущего от моей родной деревни, раскинувшейся крестообразно, к берегу Драу. На берегу изуродованной австрийской электроэнергетикой камерингского затона он, прежде чем выйти из машины, открыл дверь, выпустив свою охотничью собаку Вальти. Ночью, засунув зеленую ветку в окровавленную пасть косули, он положил ее в багажник своего зеленого джипа и вместе с другим удачливым охотником-убийцей опрокидывал одну за другой стопки шнапса, который растекался по его вырезанному хирургом в форме топора языку. Затем надел зеленую пижаму и нырнул, взяв в рот еловую веточку, под простыню. Простыня, которой он накрыл свое пропотевшее тело – исходившее кровью, так как душа его жаждала убийства – и свой детородный орган, простыня эта была в пятнах человеческой крови – служба есть служба и шнапс есть шнапс! Простыня, на которую он возложил свой хребет, огромную, как лошадиный круп, задницу – «Моя собака всегда со мной в этом зеленом охотничьем угодье!»– простыня эта была в пятнах крови ланей и оленей. По обе стороны от висевшего над его кроватью большого образа, на котором Господь из Назарета был представлен пастырем овечьей отары, были прикреплены головы двух молодых оленей с траурными лентами. Сейчас не еду я домой, пока кукушка не прокукует мне свою ночь, во всю зеленую долину. Охо-хо! Охо-хо! Весела здесь охота в зеленых пустошах, здесь в зеленых пустошах!

Умирающего папу Иоанна XIII должны были еще живого положить в гроб. Я подошел к лежащему в агонии папе, протянул ему руку и сказал: «Иисус Христос!» Карабинер схватил меня за рукав и дал понять, чтобы я был почтителен, в то время как папа умирает, чтобы я перестал писать и спрятал свою записную книжку, в которой были изображения обряженных и высохших тел епископов и кардиналов из Коридора Священников катакомб капуцинов в Палермо. После того как многочисленные, одетые в парадные ризы епископы набальзамировали и обрядили тело папы, служка неожиданно поднял съежившееся до размеров младенческого мертвое тело и положил его в обувную коробку. Я высыпал крошки облаток на останки папы, взял обувную коробку и наклеил на нее почтовую марку с изображением папы Иоанна Павла II. В другой части сна, когда я снова увидел лежащее передо мной в гробу мертвое тело папы, уже в натуральную величину, я заметил, что его красные бархатные туфли всего лишь декорация и что на самом деле его ступни совершенно босы.

Под присмотром служителя шимпанзе отрывала билет посетителям зоопарка Виллы Боргезе. Я вздрогнул и представил, что в лапе обезьяны бритва, и она на глазах у сидящей в клетке на покрышке грузовика гориллы одним движением бьет ею меня в грудь, прямо в сердце, а затем они обе, задрав головы, глядят на пролетающих чаек. Муравьи, бегущие по табличке, гласившей, что обезьяны привезены с Борнео и Суматры, выстроились цепочкой наподобие четок. Они тоже были питомцами зоопарка, о которых, как, впрочем, и о бесчисленных мухах, жуках и дождевых червях, никто не заботился. Но я не упускал из виду двух мух, которые сейчас, когда я пишу эти строки, ползут по моему правому бедру. Описывая двух мух в своей записной книжке с изображением облаченных и высохших тел епископов и кардиналов из Коридора Священников катакомб капуцинов в Палермо, я почувствовал, не поднимая глаз, что ко мне подошел ребенок, захотевший посмотреть на мою писанину; вдруг я с испугом заметил, что передо мной стояла маленькая горилла, которую на тонкой цепочке держала молодая женщина, увидев как я с бешено бьющимся сердцем вскочил с пенька, на котором сидел, когда горилла своей мордой коснулась моего колена «Vieni qua!» – закричал во весь голос служитель, сидящий в клетке шимпанзе. «Vieni quai» – во весь голос закричал мне трансвестит с площади Республики, указывая перед собой пальцем с длинным, накрашенным красным лаком ногтем. Ребенку, который, убежав, подошел ко мне, когда я писал, стоя посреди детских могил, стоя на Кампо Фламинио, и спросил: «Che cosa fai?», отец закричал: «Vieni qua!», и чтобы расшевелить спящего индийского питона, мужчина помахал перед его стеклянным террариумом полиэтиленовым пакетом. Питон поднял голову и с шипением высунул свой раздвоенный язык. Я присел перед высоким, в человеческий рост, террариумом и прижался носом к стеклу напротив его головы. Когда-то, ребенком, я часто спрашивал себя, не потому ли рептилии совершенно немы, что люди разоблачили их ненависть, так как змея виновата в грехопадении и в том, что человек из-за этого лишился бессмертия. «Если бы не змея, – часто говаривал отец Франц Райнталер во время уроков закона Божьего, – люди могли бы жить вечно!» В детстве я целый год каждую ночь плакал, узнав, что мать когда-нибудь умрет, не сейчас, но все равно когда-нибудь умрет. Вечерами, забираясь в постель, я старался плакать как можно тише, чтобы не разбудить братьев. Засыпал я выплакавшись, уткнувшись носом в мокрую от слез подушку. Голландские туристы со страхом и восхищением наблюдали, как зеленая игуана пыталась своими длинными пальцами уцепиться за стекло своей тюрьмы, но каждый раз, взрывая белый песок, соскальзывала вниз. Перед террариумом с тропической гремучей змеей отец положил сыну на плечо руку и она скользнула по гладкой поверхности анорака. В террариуме с тропической гремучей змеей на песке, между двух цветущих кактусов лежал маленький пластмассовый череп коровы. Когда я только вошел на территорию зоопарка, то, уже настроившись посмотреть на рептилий, всякий раз вздрагивал от испуга, видя на траве или на асфальте вьющееся растение, корень или садовый шланг, – мне казалось, что это уползшая из террариума змея. Я каждый день должен иметь дело со словами, не важно, пишу я или читаю, иначе я погибаю. Я разбит, если хотя бы один день, бродя по Риму, не написал или не прочитал чего-нибудь. В таких случаях я представляю себе, будто мое тело сделано из стекла и при каждом шаге в нем образуются трещины, так что однажды оно полностью покрывается ими, становится непрозрачным и рассыпается прямо на улице. Мое мертвое тело отнесут в римское похоронное бюро, либо мои смертные останки где-то между Энцианом и Альмраушем сожрет барс, ласкающий его ухо рык, слышит склонившийся над стаканом шнапса охотник. Увидев в зоопарке Виллы Боргезе льва, пожирающего кусок говядины я спросил себя, не должен ли я был броситься на съедение льву. Однако я испугался того, что лев с отвращением отвернется и не станет есть мое человеческое мясо. Иногда я сомневаюсь правда ли у меня под кожей человеческая плоть или там мясо питона или летучей мыши, и меня как осла, выпускаемого на арену в качестве приманки, следует запереть в клетку. Если лев кинется на меня и начнет рвать меня на куски, публика в цирке закричит, бросится звать спасателей, но в душе люди настолько будут захвачены этим зрелищем, что, должно быть, вместо криков ужаса исторгнут крик удовольствия. Как стал бы кричать и хлопать себя по ногам инвалид войны, намертво сидящий в своем кресле, словно орденские планки на его коричневом каринтийском национальном костюме, когда лев повернет свою окровавленную морду и через решетку взглянет на калеку, резво катающегося по всей арене на своем кресле-каталке.