Чтение онлайн

Отблевавшись, Хунайн утер выбитые рвотой слезы и пробормотал:

– Уходим. Пусть здесь все очистит огонь, во имя Всевышнего, Милостивого, Милосердного.

Словно в ответ на его слова, невдалеке послышался свист и грохот взрыва. Над плоскими крышами взметнулось пламя, взвились черные клубы дыма. И тут же небо огненной дугой прочертил следующий горшок с нафтой.

Каид со спутниками переглянулись и приняли в галоп.

Странная, словно колокольчики над гробом играли, музыка вгоняла в неприятное оцепенение. Медленные, далеко отстоящие друг от друга звоны тихо плыли в ночи - и не желали складываться в привычную мелодию. И что-то шептали, шептали засыпающему разуму. Словно напевали кладбищенскую колыбельную - хотя колыбельные не играют на фарфоровых шариках тоненькими деревянными палочками...

Абид встряхнулся - что-то и прямь его куда-то затянуло. Никаких шариков и палочек он не видел, конечно.

Юноша устроился за сыпучим отвалом земли, оставшимся после рытья канавы. Точнее, рва. Рва, отгораживающего сумеречный лагерь. Рвущиеся под ночным ветром шатры стояли неплотно, и Абид ясно видел освещенный факелами майдан - там-то все и происходило.

Впрочем, что происходило, юноша так и не смог взять в толк.

Музыкантш-аураннок он видел отлично. Женщины склонялись над огромными, в два локтя шириной, длинными досками с натянутыми струнами - и когтили их лапками в острых металлических напальчниках. Видимо, эти-то доски и распространяли вокруг жутковатые тихие звоны - бр-рр...

Джунайдову сумеречницу тоже трудно было не увидеть - она сидела на тростниковой циновке у растянутого белого полотнища со знаком в виде длинноногой птицы.

А Тарик сидел рядом с ней. И еще одной сумеречной женщиной в зелено-белом шелковом платье.

Женщина в зелено-белом плакала. Совсем как человеческая. Раскачивалась из стороны в сторону, закрывалась рукавами. Невольницы то и дело подавали ей платки - и тоже плакали.

Абиду становилось все страшнее и страшнее. То ли от нездешней, непривычной музыки. То ли от вида толпы сумеречников. Они все подходили и подходили к краю циновки - высокие, длинные, в полном вооружении. И кланялись. Сначала Тарику. А потом плачущей бело-зеленой женщине. Потом вставали, отходили, и на их месте возникал следующий сумеречник.

А возможно, страшно было от того, что нерегиль сидел не в привычном черном, а в совершенно белом кафтане. Как призрак в саване. Белый и неподвижный.

Странное что-то творится, очень странное... Не зря госпоже Нум донесли соглядатаи - что-то непонятное происходит в сумеречном лагере в ночь перед штурмом Хаджара. А госпожа Нум - она же ж любопытная, как та кошка! Да простит ее Всевышний, сколько серебра пронырам из барида и шурты отдано, это ж страшно подумать! Лучше бы госпожа Нум отдала все это серебро ему, Абиду!

А что? Разве не Абид поставляет в харим новости? Женщин-то из лагеря не выпускают, вот и приходится бегать, чтобы удовлетворить их ненасытное любопытство! Вот, сегодня, к примеру, - он ведь чуть не погиб в предместье! И как глупо вышло - свои же чуть не зарезали! Зато двадцать дирхемов за новости заработал, вот. А потом ему еще тридцать шесть накидали сердобольные женщины за рассказ про страшный двор с кольями и мертвыми детишками - все охали и ахали, и жалели Абида, натерпевшегося во время отважной вылазки в дома нечестивых карматов.

А теперь вот и этот странный сумеречный прием подвернулся - госпожа обещала за известия аж пятьдесят дирхемов! Ибо даже проныры из тайной стражи не сумели сказать, что творится на этом ярко освещенном пятачке. Ну, музыка играет. Может, у сумеречников прием. Мало ли по какому поводу аль-самийа могут устроить прием? Кто ж их, неверных, знает... Вот Абид и вызвался разузнать подробнее.

Я бедуин, отчаянно хвастался он! Я обладаю ловкостью ящерицы и хитростью пустынной лисы! Я подкрадусь незамеченным и доставлю госпоже самые последние сведения из логова кафиров! От гвардейцев в предместье сбежал - и от сумеречников сбегу!

Ну вот, подкрасться-то он подкрался. А дальше дело пошло не особо. Что же они там делают?

Может, и вправду прием? Только странный какой-то праздник у них выходит, аж через всю спину мороз дерёт...

Поглощенный размышлениями и мыслями о награде, Абид не сразу услышал шорох за спиной. А когда услышал, было уже поздно.

Бронзовый сумеречный голос звякнул непонятные, но презрительные слова. Юноша вскрикнул и обернулся.

Над ним стояли аураннец с длинным страшным копьем - и Джунайд.

– Ты так сопишь, о Абид, что тебя за фарсах слышно, - усмехнулся шейх.

Юноша громко сглотнул. Покосившись на аураннца, сглотнул еще раз - тот глядел на Абида, как на тарантула. Изогнутое лезвие копья тускло мерцало в ночном воздухе.

– Уходи, - резко приказал Джунайд.

Глаза суфия сузились в две холодные щелочки.

– Уходи, человек, - проговорил шейх с лицом сумеречника.
– Тебе нельзя присутствовать на этой церемонии.

И тихо добавил:

– Она не для человеческих глаз.

А потом сказал еще тише:

– И держись подальше от Тарика, о юноша. Вспомни, что нерегиль сказал тебе на морском берегу. Не становись на пути у его судьбы, избегай несчастья.

Шейх с аураннцем развернулись - и пошли прочь. Даже не посмотрев, поднялся ли Абид с земли и выполнил ли приказ.

Они знали, что бедуин не посмеет ослушаться.

Дрожа с ног до головы, Абид встал и побрел прочь. В спину порывы ветра все еще бросали тихий перезвон струн. Неожиданно над головой свистнуло - и раздался резкий крик ночной птицы.

Это стало последней каплей. Заорав, Абид замахал рукавами и припустил вперед, как антилопа. Он орал и орал, хватая ртом холодный воздух, спотыкаясь, падая, вскарабкиваясь на ноги - и продолжая орать.

Юноша бежал долго - не обращая внимания на оборачивающихся от костров людей, шарахающиеся с дороги тени и гостеприимные огни лагеря по сторонам. Он бежал, пока под ногами у него не оказалась жирная черная земля насыпи под частоколом ограды. Тогда Абид подскользнулся и упал лицом в чернозем, уже больше не крича - лишь тяжело дыша и всхлипывая.