Чтение онлайн

– Нет, во имя Милостивого!
– крикнул Марваз, бросаясь к несчастной.

Сумеречник скривил бледные, синюшные губы и вскинул дротик острием вверх, заворачивая кобылу обратно.

– Зачем?!
– не выдержав, заорал каид.
– Зачем убивать сумасшедшую?!

Аураннец крутанулся, лошадь невольно вскинула голову, храпнула.

– Потому что этого не делаете вы, люди, - процедил самийа, сдерживая напирающую конягу.

– Оставь ее в покое!
– Марваз на всякий случай закрыл собой изучающую очередную мелодию безумицу.

– Откуда ты знаешь, чего она хочет, - скривился синюшный.
– В этой яме лежат все ее близкие. Она хочет уйти к ним. Отойди!

Каид оглянулся на женщину. Та опустила колокольчик и совершенно осмысленно улыбнулась вертящемуся на храпящей кобыле сумеречнику. Тот улыбнулся в ответ, размахнулся и всадил ей дротик точно в грудь. Сумасшедшая взмахнула рваными рукавами и упала навзничь без звука. Колокольчик звякнул и затих в траве. Древко покачалось в короткой агонии и застыло без движения.

Аураннец подъехал, наклонился, с силой дернул обратно, приподнимая обмякшее тело.

– В Хазе пусто, - мрачно проговорил Марваз.
– Сбежали, сукины дети...

Самийа стряхнул труп с дротика и прищурился на горизонт:

– Не сбегут. Мы найдем и убьем их.

И с ходу принял в галоп, догоняя колонну.

Каид отплевался от полетевшего из-под копыт песка и оглянулся на занимающееся над вилаятом зарево пожара. Поле заволакивалось темным, пахнущим сажей дымом. В широко открытых глазах женщины с окровавленной развороченной грудью отражалось пасмурное небо.

Марваз пробормотал:

– Скорей бы уж в бой...

Говорили, что в карматской столице собралась нечисть и мерзость со всей аль-Ахсы. Но каида даже это уже не пугало.

До Хаджара оставалось пять дневных переходов.

Навстречу Хунайну бежал бедуинский мальчишка в полосатом бурнусе - он бы голосил, но из широко раскрытого рта вырывалось лишь хриплое дыхание.

Куфанец нагнулся с седла и поймал его правой рукой за капюшон, за дурацкий бедуинский колпак - иначе парнишка и дальше б бежал, задыхаясь и не разбирая дороги.

Над узкой улочкой, над плоскими крышами плыл черный дым. Предместье приказали выжечь. Вместе с жителями, если таковые встретятся. Хунайн ходил к плохо присыпанным ямам на окраине и все видел. И с тех пор гнал от себя привязчивый, зудевший в пустой голове вопрос: зачем жертвам в яме у масджид надели венки из зеленых ветвей? Голые, связанные люди с разваленными горлами - и у каждого вокруг головы топорщатся листья. У детей, правда, веночки съехали на шею, ветки текли густо-бурым.

Марваза от той ямы уводили с трудом - бедняге все сосед мерещился, и каид принялся дергать чью-то ногу, выкликая дядю Ваддаха. Хорошо, нашлись добрые люди, помогли Рафику утащить ятрибца с глаз долой: поговаривали, что сумеречники отлавливали сумасшедших и убивали. Безумцев и впрямь развелось много, и люди то и дело вдрагивали, если кто-то поблизости начинал громко кричать.

Вот и этот дурачок орет и болтается в руке, куда ж ты рвешься, дурачок, несмышленыш, коня мне пугаешь...

– Ты безумен, во имя Всевышнего!
– цепко удерживая дрыгающегося юнца, строго выговорил Хунайн.
– Или ты из местных?..

Задавая вопрос, каид незаметно потянулся к джамбии - если местный, не надо длить пустых разговоров, мальчика нужно убить быстро. Не тащить же его в сарай на окраине - хотя по шарийа ему как раз полагался сарай и огонь, за человеческие-то жертвоприношения...

– Меня зовут Абид!
– отчаянно заверещал юнец.
– Абид, Абид! Я свой, свой, клянусь Всевышним!

– А что здесь делаешь, о Абид?
– кладя руку на рукоять кинжала, тихо спросил Хунайн.

Местные тоже кричали и молились, призывая Всевышнего.

– Разве ты не знаешь, о Абид, что обозным запрещено входить в предместье? Из какого ты племени?

Парнишка разом прекратил орать и уставился на руку каида. Видно, все понял. Лицо помертвело, на глазах выступили слезы.

– Я... дяденька-ааа...

Хунайн вздохнул и со скрипом вытащил кинжал из ножен. Лучше нож, чем сарай и огонь. Да простит тебя Всевышний, Абид.

– Дя... дя... дяденька-аа...
– придушенно застонал мальчишка, судорожно цепляясь за ворот - каид легонько приподнял его за шкирку, чтобы не промахнуться и завершить дело без проволочек.

– Хуна-ааайн! Хуна-ааайн!
– донеслось с другого конца улицы.

Ага, ребята подтянулись. Куфанец приподнялся в стременах и помахал джамбией - щас, мол, подождите, я вот только здесь разберусь.

Мальчишка, пользуясь его неустойчивой посадкой, дернул, как раненый орикс - и с треском ветхой ткани капюшон оторвался. В руке у куфанца остался полосатый лоскут, а парнишка со всех ног припустил вниз по улице - прочь от нагоняющих гвардейцев.

– Абдулла! Муса!
– заорал он подскакивающим ханаттани.
– Валите паршивца!

Свистнул дротик - бедуин упал и перекатился в пыли. Увернулся! И хорьком метнулся в калитку в дувале.

Тьфу ты...

– Да ну его, - тяжело спешиваясь за дротиком, пробормотал ханетта.
– Все одно спалят вместе с домами. Надо бы уходить отсюда, я видел, как аррада с нафтой к кварталу подкатывают...

Сплюнув под стремя, Хунайн пожал плечами. И с сожалением развернул коня. Напоследок, из чувства долга, встал в стременах - через забор заглянуть, вдруг парень там прячется.

Посмотрев, куфанец перегнулся пополам и сблевал наземь.

Ибо за забором оказался не сад.

За забором открывался глазам обширный двор, сплошь утыканный столбами и кольями. Недавно врытыми, черные отвалы земли у подножий не успели просохнуть. На прибитых к столбам низких перекладинах висели красные, обгоревшие на солнце люди с вываленными языками. У колышков скрючились дети, намертво прикрученные за шею и локти. Над каждым покачивалась перечеркнутая плетенка "глаза".

Заглянувший в адский сад Муса тихо присвистнул:

– На солнце, что ль, умирали?

Молоденького ханетту никакие здешние ужасы не брали, поди ж ты... Впрочем, Муса рассказывал, что в Ханатте его мать заживо сожгли на погребальном костре отца - прям у него, шестилетнего, на глазах. А после этого Муса пару лет жил в трущобах на окраине большого города - и там каждый день десятки людей с голоду дохли, тоже у него на глазах. И трупы оставались на солнышке гнить, и не убирал их никто. Так что выловившим его работорговцам мальчишка целовал руки - те хоть кормили раз в два дня...