Клоуны водного цирка
Шрифт:
Сютрель, чьи оттопыренные уши были единственно чистыми пятнами на окровавленном лице, с мычанием вставал, одной рукой держась за сломанный нос, другой шлепая по полу в поисках ножа. Нашел, схватил, встал и сразу рухнул обратно под ударом вскочившего шепелявого. Нож, звеня, полетел в сторону двери. Сютрель больше не вставал. Шепелявый поскользнулся в крови и тоже упал. Вскочил, обернувшись врезал стоявшему сзади него детине со шрамом через все лицо. На пол полетела метла, которую тот держал.
— За что?
— Что значит за что?!! Ты что не с ними?!
Тот, держась за челюсть, замотал башкой:
— Я вроде как шнырь, как они сказали. Уборщик.
— А палка?!
— Это не палка. Это метла.
Шепелявый помолчал, затем развел руками:
— Ты это… извини. Я тебя не сильно?
Тот, тряся головой, пятился в толпу.
— Нет, все в порядке! Хорошо все. Правда.
В тишине слышался только скрип прутьев. Шпринка толчками пытался вынуть голову из решеток, куда его запихнули по шею.
— Че у вас там?! Мля, да короче вытащите меня! Э! Брателлы! Вытащите!
Звякнуло. Все обернулись. У выхода стоял Арман и поднимал с пола нож Сютреля.
— Каждый раз одно и тоже. Убраться не забудьте. Заляпали все.
И давно он здесь?
Арман покрутил в руках нож и покачал головой.
— Как вы их проносить умудряетесь? Никогда не понимал. Хотя вас везде осматривают.
Вышел.
— Меня Николас зовут, — к здоровяку подошел тоже недавно вставший с пола «Неправильный». — Спасибо вам. Это важно. Правда, важно, — он сконфужено пожал плечами.
— Что важно? — бугай, разминая шею, расправлял плечи.
— Имена. Чтобы не оскотинится. Не стать как эти — Неправильный или теперь Николас, кивнул в сторону валявшегося ворья.
— А, ну да. И правда, не по-человечески как-то. По кличкам. У человека имя должно быть. Вот это правильно, — в голосе слышалась насмешка.
— А как вас зовут?
Этот простой вопрос, почему-то поставил бугая в тупик. Он замер, наклонил голову, затем посмотрел в сторону входной двери и хлопнув Николаса по плечу кивнул:
— Шепелявый нормально.
На него ошарашено уставилась вся камера.
Послышался щелчок. Костер стал медленно заваливаться вниз. Потом будто провалился в пол. Еще щелчок и костер медленно вернулся обратно. Светил тускло. Дров убавили.
— А интересно с огнем у них. Да? — Шепелявый завалился на одни из нар и добавил.
— Слышь мужик, раз уж ты тут уборщик и правда уберись, а то вон бардак какой, — и покачал головой, — жаль костер притушили. Никогда не любил в темноте спать.
Полутьма смазала очертания предметов в камере. По стенам металась слабая тень.
— Да че у вас там? Брателлы! Вытащите! Этот костер прям перед глазами прыгает. Жарко.
Глава 5
«Вам никогда не понять моей любви. Я знаю. Знаю, что обречен. Любовь к вам ниспосланная мне свыше кара. Это тяжело. Каждый день видеть вас. Беспрерывно думать о вас, даже когда вы в соседней комнате, но я знаю, что вы там. Понимать, что вы рядом и понимать, что при этом вы безнадежно далеки от меня. Между нами пропасть. Не пропасть земная, но оттого не менее непреодолимая. Ваш отец никогда не позволит нам быть вместе. И я бы молчал и никогда не открылся бы вам, но мое чувство настолько сильно, что я не могу не сказать вам, как люблю вас.
Пламенный взор, как и пламенная речь молодого человека не могли не произвести впечатления на Памелу. Она приложила ладонь ко лбу и воскликнула:
— Ах, прошу вас, молчите! Умоляю. Еще слово и я разрыдаюсь. Вы говорите, что я не понимаю, но это вы не способны понять моего сердца. Если бы вы знали, что я испытываю, но о боже! Нет, я не могу сказать. Отец уже подобрал мне жениха, и ни вы, ни я, ни само провидение не способны…»
Оливия перевернула страницу, кашлянула и продолжила:
«…не способны ничего изменить. Счастье — это подарок небес, который надо заслужить. Ни вам, ни мне никогда не достанется этот подарок. Мы грешны, тем, что любим. А грешникам не видать счастья.
Антуан вскочил и с колен и воскликнул «Что? Так вы любите меня?». Его прекрасные черные глаза сверкнули озаренные надеждой. Памела закрыла лицо руками и сдерживая рыдания произнесла: «Все! Уходите. Вам нельзя оставаться здесь более…»
Оливия снова закашляла.
— Ты простудилась? — спросила княгиня. Она вышивала гобелен, но по лицу было понятно, что удовольствия ей это занятие не доставляет и она вся в повествовании.
— Нет. Першит. Не знаю.
— Ты все время у воды. Хочешь, я скажу Фабрису, чтобы ты больше не работала в Цирке. Будешь только при мне.
— Да нет, Ваша Светлость, мне это не в тягость. Мне там нравится.
— Понимаю. И даже понимаю, что нравится. Точнее — кто. — Княгиня улыбнулась.
— Вы ошибаетесь Ваша Светлость, простите мне мою дерзость, — ответила Оливия.
— Я не так часто вижу Армана, но когда вижу, то всегда рядом ты. Значит, его интересует еще что-то кроме махания мечом. Ладно, не буду спорить. Если скрываешь, значит, есть причины. Любовь редко бывает простой.
— Почему вы считаете, что я его люблю?
— А что еще я должна думать? — удивилась Селестина.
Оливия не ответила. Только вежливо спросила.
— Мне продолжить чтение?
— И да, я давно хотела тебя спросить. А где ты читать научилась?
— Меня учил специальный преподаватель. Он приходил к нам в дом. Учил читать, писать, заодно и арифметике и немного географии. Его звали Ламберт. Он был очень образован, очень вежлив и ужасно стеснителен. Каждый раз, когда обращался ко мне или к другим девочкам то краснел. Ходил к нам три года, почти каждый день и каждый день краснел, когда просил решить пример или написать предложение.
— Тебя? Девочек? Преподаватель? Но ты ведь…
— Он мне казался молодым, и я удивилась, когда узнала, что ему уже за тридцать. Еще он научил меня игре на клавесине. — Оливия смотрела в одну точку, и не заметила удивления княгини.
— Милая девочка, я и не знала. Но теперь я обязана спросить — кто ты? Такое образование дают только в аристократических семьях. Я не могла не отметить твоих манер и высокого уровня образования, но все равно ты меня удивила. Так кто ты?
Девушка пожала плечами:
— Я? Я Оливия. Мои родители погибли, когда мне было три года. Я их совершенно не помню, хотя, наверное, должна была бы. Отец судебный пристав. После войны с Фраккаром мы жили в Вальшайоне. Отец был дружен с графом Лаубе, которому спас на войне жизнь. Потом папа погиб. Они с матушкой возвращались из гостей на западном берегу Вальшайона и паром перевернулся. Потом говорили, что паромщик были пьян, а может из-за ночного тумана. Его Сиятельство Лаубе был человеком благодарным отцу. Он взял меня в дом и воспитывал со своими тремя дочерями. А вот это я помню хорошо. Я жила в их доме, играла вместе с ними. Я лет десять, наверное, не задумывалась, что я ведь не одна из них… — Оливия запнулась. — Потом опять началась война. Граф опять ушел в поход, но в этот раз не вернулся. Может быть именно потому, что теперь рядом не было отца. Хотя отцом, я всегда считала господина графа, — Оливия опять замолчала, глядя в одну точку.