Чтение онлайн

– Эдгар, поставь крест на двадцать четвертое апреля и давай через час, пожалуйста, у меня переговоры, – сказал я Эдгару, а Вишнякову признался: – Максим я пытался слушать в Японии, но не случилось, по техническим причинам. А субботу, самый жирный день, с какой бы стати вам отдавать? Если зарулит наш обычный ночной посетитель, что будем делать?

Как что? Пускать, конечно, – удивленно посмотрел на меня Вишняков. – Если он не агрессивно настроен. По какой причине в субботу – барную выручку вы увидите сразу. Максим – очень важная для геев певица. А я вот хотел полюбопытствовать: для круизинга у вас есть подходя-. щий зал? Круизинг – это когда геи ходят по залу и смотрят по сторонам, понимаете?

– Слушь, не годится пацанам двадцать четвертое, – Эдгар в трубке грустен и настойчив, как никогда. – Пацаны бы двадцать третьего махнули. Мож, того, махнем, посмотри, друг?

Я бормочу: «Перезвоню» – и выключаю телефон. Круизинг и пацаны из «Касты» в моей голове, вместе не умещаются.

Стрельнуть с гей-вечеринкой меж тем – блестящая репутационная вещь. Более печального зрелища, чем мрачные, забаррикадированные гей-клубы с их вечной гетто-борьбой за выживание, в этом городе нет. Но мы-то – западники. Публичное гей-мероприятие для репутации – джек пот. Насчет бара настойчивый Вишняков прав: его аудитория не в ЖЭКе работает и деньги тратит только на себя. Максим мы можем окружить приличными диджеями. Проследить, чтобы не скатились в междусобойчик и чтобы наша Лена на входе информировала и приглашала каждого, кто не бритоголовый спортсмен и не из РПЦ.

– Отца Косьму пускать, если вдруг приедет? – спросила ядовито Лена.

– Пускать. Тебе же Тибет говорил, он бедный монах. И у него есть клубная карта, – нашелся я.

На том мы с Вишняковым и разошлись. Демонстративно поставили вечеринку на 8 марта – никакого «Дня бухгалтерши», не наш жанр; и вот с лестницы у гримерки несется жеребячий гогот – переодеваются go-go's.

Вишняковские гости подъезжают поодиночке, парами, компаниями, в воздухе пахнет хорошим парфюмом, и стодвадцатикилограммовый Женя Малыш работает на подъеме. Смена охраны, только что проводившая гостей Маши Макаровой, – и бровью не ведет, любезнейшим образом про «колющее-режущее» спрашивает и желает каждому приятного вечера. Посетители шокированно переглядываются: так их в случайном месте еще не принимали. Погодите немного – место не случайное.

Да здравствует Театр Гоголя! Вишняков перерыл к вечеринке закрома декораторского цеха – выудил оттуда золоченые диваны, серебристые гардины и еще килотонну блестящих объектов. Юлин рекорд на вечеринке с Йохансоном побит.

На пороге – Соня. Оценивает ситуацию, хохочет, комически разводит руками: «Не была гей-дивой – ну, попробуем!» Отправляется за вертушки: мы договорились с Вишняковым, что играть сегодня будет она, чтобы не скатиться в ремиксы на Мадонну.

Лестница усыпана золотыми пайетками, дорогие ботинки топчут ее, снизу-вверх, сверху-вниз: там, похоже, как-то разобрались с круизингом. На барной стойке – веер чаевых, бармены над стойкой – летают, и больше бесед о толерантности с ними не потребуется никогда.

Когда Юля Юденич услышала о гей-вечеринке, она пришла в ужас. Заявила, что это аморально и безнравственно. Арт-директор «Шестнадцати тонн» Павел Камакин хмыкнул и сказал, что зайдет с бейсбольной битой. Модный журнал, ясно, пришел в восторг.

Меж тем без старших братьев этих башмаков – Юля, Камакин и модный журнал сидели бы без ремесла. С американских гей-клубов, как известно, началась музыка хаус, и напрасно английские клабберы кричали: «Выключите эту музыку для пидоров!» Чувство вечеринки здесь – в крови, каждое party – как последнее, и не только ради барной выручки стоило в эту авантюру ввязаться.

– Умоляю, проверь гримерку, – набрасывается на меня Вишняков. – Сейчас приедет Максим!

Зову Иру. Ира от неожиданности перестала плакать и завороженно следит за происходящим. Идем в гримерку – порядок, чистота, цветы на столе, за столом какой-то музыкант рассказывает анекдот рыжей подруге, та смеется. Ждем мифическую Максим.

– Когда артистка приедет? – просовываю голову.

– Она задерживается, всегда задерживается, – сетует рыжеволосая. – А вообще-то это я!

Сейчас наконец узнаю, что за чудо-продукт мы впаривали японскому EMI.

Менеджеры в ужасе.

На концерт монгольской певицы Урны приехал владелец, редкий гость, надежда и опора. Олеся его с почестями провела на ВИП. Поесть человек заказал.

Урна поет а капелла – песни ковыля, тихие колыбельные, хороводы-ёхоры. Взялся человек за вилку, а Урна, того, петь бросила: «Шшш!» – палец к губам и головой покачала.

Оба расстроились.

Владелец, как человек вежливый, есть перестал. Олеся за голову схватилась. Урна посидела секунду, сложив руки на коленях, и продолжила о своем.

– А вот в «Дягилеве»… – прошептала Олеся.

– Знаю я все про «Дягилев», – шепотом перебил я.

Снимать диджеев по 20 тысяч долларов из-за вертушек, потому как пищеварению не способствуют, – вот это по-московски. Какая артисту разница: деньги плочены.

А наш владелец любит прекрасное. Сидит слушает, при-закрыв глаза. Новую порцию тигровых креветок ему после концерта сделают.

С «Ундервудом» познакомились так. Мы ехали с Нестеровым на встречу к Юрию Энтину. Энтин живет за городом, вверх по Дмитровке. Солнце било в глаза: долго ехали на север.

– Вот это наше секретное оружие, – заговорщически подмигнул из-за руля Нестеров и поставил обшарпанную кассету.

Пьяненький тенор выводил под расстроенную гитару:

– Жизнь била, била, да, Жизнь крылья спалила, Гагарин, я вас любила!

Кафешантан, записанный то ли на диктофон, то ли на фотоаппарат, обезоруживал самым нахальным образом.

Через месяц мы встретились с обладателем голоса Володей, обладателем гитары Максом и арбузом – точнее, первым в офис вплыл большой крымский арбуз, купленный группой «Ундервуд» по дороге в Москву. Нестеров, услышав демо, потребовал немедленной встречи – крымчане и приехали.

У Олега с «Ундервудом» сложилась история продюси-рования, у нас же образовались приятельские отношения. В кухне на Тверской сентиментального Володю и живчика Макса мы, к взаимной радости, наблюдали регулярно – и в минуты головокружения от успехов, и тогда, когда казалось, что дела группы не движутся. Инвесторы к дружественному кафешантану в очередь не строились, поэтому двигались дела действительно не всегда.

Год назад позвали на презентацию очередного альбома: вместе с импозантными белым и рыжим клоунами по сцене дефилировали испуганные сессионные музыканты в растянутых свитерах, задор у них был соответствующий, звуковик ленился, световик спал – в общем, было мне за друзей обидно.

В этом году – я набрался наглости и предложил Максу поработать с Танькой: она и нестеровскую школу прошла, и на EMI жжет, и пишет, и журналистов всех нужных знает, и промоисторию придумает на раз. Пахать будет за семерых – в другом режиме хрупкая девочка из Строгино не работает. Препираться из-за концепции с артистами-работодателямии станет обязательно – на это ведь мало кто из промодеятелей пойдет, и это для работодателей-артистов – самое ценное. Если она решится ввязаться, конечно.

Разумеется, Танька схватилась за голову и затянула классическое: «А вдруг я их подведу?» Макс отправился совещаться с Вовой. В конечном итоге они там все-таки обнялись, с Танькой от зависти поссорилась половина коллег, а первый сингл загремел в чартах на первую строчку. Сингл и правда у Вовы с Максом вышел ударный: партайгеноссе Гарри Каспарова использовали его в своем рекламном ролике – денег оторопевшие «Ундервуды» с оппозиции так и не стрясли.