Чтение онлайн

«Не помню, с какого возраста я начала онанировать. Может быть, класса с седьмого-восьмого. Это занятие доставляло мне массу удовольствия. Я доставала с полки какой-нибудь том “Тысячи и одной ночи”, находила эротическую сцену и, несколько раз ее перечитывая, сдвигая плотно ноги, кончала. Все эти сцены я знала уже практически наизусть» (женщина 1966 г. рождения). «И однажды в ванной я познакомился с надежным товарищем всех мужиков – онанизмом. Нет в этом ничего постыдного, поскольку не мастурбирует только человек больной или начисто лишенный половой функции… И десятилетний мальчишка лежит на дне ванны и никак не может понять, что это с ним такое произошло. Но кайф был невыразим» (мужчина 1968 г. рождения).

Главные выводы петербургского исследования не были сенсационными, они лишь подтвердили выводы прежних сексологических опросов и литературно-публицистических описаний, которые все, начиная с книги Михаила Штерна (Stern, 1979. P. 282), относили советскую сексуальную революцию именно к 1970-м годам. Однако это исследование выполнено более строго и систематично, содержит много новых существенных деталей, сравнивает российские тенденции с мировыми и поднимает новые теоретические вопросы.

В 2005 г. Анна Темкина продолжила исследование 1990-х годов путем интервьюирования 18 молодых, от 17 до 26 лет, информантов (11 женщин и 7 мужчин) в Санкт-Петербурге и Челябинске. Задача заключалась в том, чтобы выяснить, пришел ли на смену позднесоветской поведенческой «революции в повседневности» и «дискурсивной революции» 1990-х новый, гендерный этап сексуальной революции. Наибольшее внимание при этом, естественно, уделяется сдвигам в женской сексуальности.

По мнению Темкиной, главные сдвиги в сексуальной культуре 2000-х годов, по сравнению с прошлыми поколениями, это:

– рационализация, контроль и планирование женщинами своей сексуальной жизни, ответственное отношение женщин к репродуктивному здоровью, повышение активности и компетентности в сфере сексуальных отношений, позиционирование себя в качестве субъекта сексуального желания и удовольствия;

– распространение ответственного отношения мужчин и женщин к сексуальным практикам;

– ориентация на партнерство в сексуальных отношениях.

Автономизацию женской сексуальной жизни, ее отделение от репродукции и от «женской судьбы» признают как женщины, так и мужчины. Но выравнивание гендерных стандартов характерно преимущественно для образованных городских слоев. В целом по стране гендерная поляризация мужского и женского миров сохраняется. Признается приоритет сексуальных потребностей мужчины, тогда как большинство репродуктивных практик (контрацепция, забота о здоровье) остаются сферами женской ответственности. Молодые мужчины, как и их отцы из позднесоветского поколения, из этих сфер самоустраняются и/или в них не допускаются. От мужчин ожидается выполнение традиционалистских ролей добытчика или спонсора, связанных с материальными благами и обеспечением безопасности, а от женщин – материнство, сексуальное и прочее обслуживание мужчин. Практики безопасного секса и ответственного родительства в таких условиях затруднительны. На фоне снижения возраста вступления в сексуальные отношения, распространения СПИДа и ЗППП возрастает лицемерие общества и государства, которые ограничивают сексуальное образование как способствующее «моральному разложению», не замечают нехватки знаний и безответственного отношения молодых мужчин и женщин к сексуальной жизни и интерпретирует эту жизнь как неизбежную «судьбу» (см. Темкина, 2008, с. 314—315, 336—337).

Для доказательных исторических обобщений сравнения немногих «сексуальных историй» не достаточно, нужны репрезентативные массовые опросы, которых в России нет. Однако общие тенденции трансформации российской сексуальной культуры документированы довольно солидно.

Возраст сексуального дебюта

Первая долгосрочная тенденция – снижение возраста сексуального дебюта.

Динамика возраста сексуального дебюта ленинградских студентов с 1965 по 1995 г. по обобщенным данным С. И. Голода (каждая подвыборка состоит из 500 студентов обоего пола, в возрасте от 18 до 24 лет, как правило – неженатых) представлена в таблице.

Возраст начала сексуальной жизни ленинградскими студентами (процент тех, кто уже имеет сексуальный опыт) (Голод, 1996. С. 59)

Мы видим, что число подростков, начавших половую жизнь до 16 лет, за 30 лет выросло больше чем вдвое, а доля молодых людей, осуществивших сексуальный дебют между 16 и 18 годами, увеличилась с 33 до 52,8%.

Те же тенденции наблюдались у других категорий городской молодежи. Среди опрошенных в 1969 г. молодых специалистов, повышавших в Ленинграде свою квалификацию, моложе 16 лет начали сексуальную жизнь 7% мужчин и 1% женщин, между 16 и 18 годами – 22 и 8%, от 19 до 21 года – 30 и 40%. Двадцать лет спустя, в 1989 г., эти цифры составили соответственно: 11 и 1%, 32 и 13%, 42 и 46% (Голод, 1990б. С. 23).

Для общественного сознания 1990-х эти сдвиги были принципиально приемлемы. По данным репрезентативного опроса ВЦИОМ (июнь 1993 г.), средний возраст начала половой жизни респондентов («В каком возрасте вы впервые вступили в половую связь?») был 19,5 года. В то же время на вопрос: «С какого возраста, по вашему мнению, допустимо начало половой жизни?» – люди, среди которых было значительно больше пожилых, чем юных, назвали 17,9 года (Бочарова, 1994).

Снижение возраста сексуального дебюта («В каком возрасте вы начали половую жизнь?») у более молодых людей ярко демонстрирует московский опрос Левада-Центра (март 2002 г.). В младшей возрастной группе (от 20 до 30 лет) средний возраст этого события был 16,6, а в старшей (от 31 до 45 лет) – 17,8 года. Более конкретно, среди 20—30-летних до 16 лет начали половую жизнь 26,5%, в 16—17 лет – 35,6%, итого до 18 лет – 62%, старше 18 лет – 28%. Среди 31—45-летних до 16 лет сексуальную жизнь начали 16,5%, в 16—17 лет – 17,4%, итого до 18 лет – 34%, старше 18 лет – 53%.

По данным Российского мониторинга экономического положения и здоровья населения (РМЭЗ), в 2001 г. возраст сексуального дебюта у 41—49-летних женщин составил 20,2 года, у мужчин – 19 лет; в группе 31—40-летних – соответственно 19,3 и 18,4, у 21—30-летних – 17,8 и 17,1 и у 14—20-летних – 16,2 и 15,6 года (цит. по: Гурко, 2008. С. 152).

Все эти данные однозначно говорят, что а) средний возраст сексуального дебюта в России за последние десятилетия существенно снизился, б) это снижение началось еще в советское время. То же самое происходит во всех развитых странах (Кон, 2001, 2004).

Добрачные отношения

Снижение возраста сексуального дебюта неизбежно предполагает рост терпимости к добрачным связям . Эта тенденция появилась уже в советское время.

Несмотря на ханжескую нетерпимость официальной советской морали и педагогики, молодежное общественное мнение уже в 1960-е годы относилось к добрачным связям равнодушно. Из 500 ленинградских студентов, опрошенных С. И. Голодом в 1965 г., добрачные связи признали допустимыми 45%, недопустимыми – 22%, неопределенную позицию заняли 33% опрошенных. Семь лет спустя ответы аналогичной выборки составили 47% «за», 14% «против» и 39% неопределенных ответов. Моральная оценка добрачных отношений зависела, с одной стороны, от их предполагаемой мотивации (по любви или «просто так»), а с другой – от социальной среды.

В 1978/79 учебном году в рамках большого опроса студентов 18 вузов страны (3 721 человек) был задан вопрос: «Как вы думаете, с какой целью юноши и девушки вступают сегодня в интимные отношения?» Ответы распределились следующим образом (Голод, 1984. С. 21):

Мотивы вступления студентов в интимную связь, %

 Из таблицы видно, что в сознании советских студентов ухаживание и сексуальность резко отделялись от матримониальных намерений и имели самостоятельную ценность. Решающую роль играли, с одной стороны, эмоционально-коммуникативные (любовь, потребность в эмоциональной близости), а с другой – гедонистически-развлекательные (приятное времяпрепровождение, получение удовольствия) мотивы и ценности. Впрочем, вряд ли когда-нибудь в Новое время было иначе. То, что женщины в качестве ведущего мотива значительно чаще упоминают любовь, а мужчины – развлечение и удовольствие, также достаточно стандартно.

Отношение к добрачным связям зависит от социально-региональных и этнокультурных факторов. Среди опрошенных в 1978/79 гг. студентов добрачные связи оправдывали 58% ленинградцев, 50% жителей областных центров, 47% жителей малых городов, 41% жителей поселков городского типа и только 35% сельчан. Во всесоюзной анкете ВЦИОМ 1992 г. добрачные связи признали нормальными, допустимыми 67% эстонцев и только 10,5% таджиков, россияне стояли посредине: 37% «за» и 41% «против».

По данным всероссийского опроса ВЦИОМ 1993 г., добрачный секс считали недопустимым только 19% мужчин и 33% женщин, 43% мужчин и 33% женщин с этим мнением не согласны. В младшей возрастной группе соотношение «за» и «против» выглядит как 56:15, а среди лиц с высшим образованием – как 44:15. В 1994 г. добрачные связи категорически осудили 34% мужчин и 49% женщин, но среди людей старше 55 лет так думали 63%, а среди тех, кто младше 25 лет, – лишь 18%. Наличие собственного добрачного сексуального опыта признали 52% мужчин и 42% женщин, причем в группе старше 55 лет его имели 28%, а среди людей моложе 25 лет – 77% состоящих в браке (Bodrova, 1996).

При этом сохраняется двойной стандарт: помимо того, что мужчины в этом вопросе вообще терпимее женщин, оба пола значительно снисходительнее к мужчинам, чем к женщинам. На вопрос, допустимы ли добрачные сексуальные отношения для юношей, в 1993 г. отрицательно ответили лишь 12% мужчин и 22% женщин; напротив, четверть мужчин и 13% женщин уверены, что это «не только допустимо, но полезно, необходимо»; в младшей возрастной группе так считают свыше 30%. На тот же вопрос относительно девушек реакция другая: 19% мужчин и 30% женщин «против» и только 11 и 6% – «за». Даже более молодые и образованные люди поддерживают в этом отношении двойной стандарт, причем в ответах явственно прослеживается собственная жизненная перспектива респондентов.

«Молодые и холостые мужчины – те, кто столь активно исповедует добрачную сексуальную свободу – не распространяют свои взгляды на прекрасную половину человечества. Для них очевидна в недалеком будущем перспектива перехода от роли “сексуального героя” к “любящему мужу”. При ответе на вопрос о добрачном поведении женщин внутренним адресатом становится будущая жена и непременным атрибутом ее образа становится верность будущему мужу» (Бочарова, 1994. С. 101—102).

Тенденцию роста добрачных связей подтверждает и динамика до– и внебрачных зачатий. Проанализировав архивы Ленинградского дворца регистрации новорожденных «Малютка» за несколько лет, С. И. Голод нашел, что из 239 супружеских пар, зарегистрировавших рождение первенца в декабре 1963 г., 24% зачали его за три месяца до юридического оформления брака; в 1968 г. таких пар было 23%, в 1973 г. – 28, в 1978 г. – 38, а в декабре 1984 г. – 49%. Сходные результаты дало изучение регистрационных актов одного из районов Ленинграда (Голод, 1990а. С. 20). По данным национальной 5%-ной микропереписи 1995 г., от даты регистрации брака до рождения первого ребенка в России в среднем проходит около 6 месяцев. О том же говорит и анализ актов гражданского состояния. В 1995 г. в Москве доля рождений, стимулировавших брак, составила 34%, а в младших возрастах (15—19 лет) – до 50%, то есть в пять раз выше, чем у женщин, вступивших в брак после 27 лет. В 1990-х по этому поводу иронизировали:

Нынче времечко настало,

Чудеса у нас кругом:

Тут невеста враз из ЗАГСа

Отправляется в роддом!

Но так ли уж это страшно? Долгое время по России и ее регионам имелись лишь отрывочные сведения о распространении внебрачных зачатий, которые ведут к рождениям. Впервые полная информация была получена в результате специальной разработки всех актов о рождениях за 2002 г., причем были проанализированы данные по 80 регионам страны (Тольц, Антонова, Андреев, 2005). Оказалось, что более половины – 54% – детей в Российской Федерации в 2002 г. были рождены в результате внебрачного зачатия. Ужас? Нет. Вне зарегистрированного брака на свет появились только 29% всех новорожденных. 25% были рождены в первые 9 месяцев заключения брака, а 14% всех новорожденных были зарегистрированы на основании установления отцовства, то есть имели «законного» отца. То есть в жизни подавляющей части этих детей – 39 из 54% – отец изначально юридически присутствовал. Однако данные по отдельным регионам существенно различаются.

Иными словами, демографическая статистика (сходные тенденции существуют и на Западе) показывает не столько рост числа рождений у одиноких матерей, сколько распространение незарегистрированных брачных союзов. Большинство детей, зачатых вне брака, в дальнейшем получают признание своих отцов, в браке или вне его. Это говорит не только о динамике семьи, но и об изменении сексуальной морали и взаимоотношений между сексуальностью и браком. Некоторые социологи называют этот процесс семейной революцией, последствия которой могут быть глубже, чем сексуальная революция XX в.

Каковы бы ни были официальные суждения на сей счет, в подавляющем большинстве случаев брачный союз не предшествует сексуальной близости, а закрепляет ее, причем с каждым новым поколением это считается все более нормальным. В начале XXI в. для большинства горожан добрачные связи практически перестали быть моральной проблемой. В марте 2002 г. на вопрос: «Как вы считаете, это нормально, допустимо – заниматься сексом до вступления в брак?» – утвердительно ответили 83% опрошенных Левада-Центром москвичей.

О легком отношении молодых россиян к внебрачному сексу свидетельствует и сравнительное исследование американских, российских и японских студентов (Sprecher, Hatfield, 1996). Хотя в среднем американские студенты относятся к внебрачному сексу терпимее российских и японских, российские студенты значительно опередили американцев и японцев по своей готовности вступить в связь на первом же свидании. Если американцы и японцы допускают для себя возможность сексуального сближения на более поздних стадиях ухаживания и знакомства, то многие молодые россияне, как мужчины, так и женщины, готовы лечь в постель чуть ли не с первым встречным.

Само понятие «добрачная связь» сегодня значит не совсем то же самое, что 50 или 100 лет тому назад. В прошлом девушку обычно «инициировал» ее будущий супруг, добрачная связь была подготовкой и предвестницей брака. Теперь такая практика стала сравнительно редкой. Первым сексуальным партнером у женщин, как и у мужчин, все чаще становится случайный человек, связь с которым в дальнейшем не продолжается и не закрепляется. В этом вопросе, как и в динамике возраста сексуального дебюта, Россия идет по тому же пути, что и западные страны.

Сексуальность и любовь

«Я слишком устала, чтобы любить», – сказала американской журналистке одна ее российская знакомая, и растроганная дама сразу же вспомнила, что в Советском Союзе она почти никогда не слышала о любви.

«Это подтвердило мое подозрение, что любовь в Советском Союзе – это роскошь, нечто необязательное, а не предпосылка брака или счастья, как в Западной Европе или в Соединенных Штатах» (Du Plessix Gray, 1989. P. 54).

Для русского уха такое утверждение звучит странно. Много лет назад, когда я впервые познакомился с американской социологией брака и семьи, меня рассмешило распространенное в ней мнение, будто романтическая любовь является исключительным достоянием или изобретением США или, в крайнем случае, Запада. В советской литературе в те годы, напротив, утверждалось, что любви нет именно в США: люди там все время спешат, думают только о работе, да и вообще какая может быть любовь в мире чистогана и всеобщего отчуждения?! Не вдаваясь в метафизические споры о «русской», «американской» или «китайской» любви, нужно заметить, что разобщенность идеальной романтической любви и низменной, телесной сексуальности, ставшая чуть ли не обязательной нормой нашей литературы и искусства, сохранилась и в советское время.

«Что такое секс, чувственная страсть для русской женщины и для русского мужчины? Это не есть дар божий, благо, ровное тепло, что обогревает жизнь, то сладостное естественное прекрасное отправление человеческого тела, что постоянно сопутствует зрелому бытию, – чем это является во Франции и где любовники благодарны друг другу за радость, взаимно друг другу приносимую. В России это событие – не будни, но как раз стихийное бедствие, пожар, землетрясение, эпидемия, после которой жить больше нельзя, а остается лишь омут, обрыв, откос, овраг» (Гачев, 1994. С. 25).

Во многих произведениях советской литературы романтическая первая любовь, с характерной для нее рассогласованностью чувственного и нежного влечения, возводится во всеобщую норму.

«Особенности первой любви и характерные для нее робкие, неловкие, застенчивые, инфантильные проявления сопутствуют героям на протяжении всей их последующей жизни. Они любят всегда как в первый раз. Практически любовный опыт у них не накапливается, в этом отношении они всегда юноши и девушки» (Круглова, 2004. С. 178).

Герои культового фильма Эльдара Рязанова «Ирония судьбы, или С легким паром» все время друг от друга отказываются.

«Они ведут себя так, словно заранее уверены в неудаче. Любимая любовь русских – несчастная. В ход идут малейшие зацепки – друзья-подруги, женихи-невесты, летят за окно фотографии и билеты... Но в том и состоит цель их любовной игры, чтобы в секс не ввязаться, избежать его. Оба они боятся осложнить собственную, пусть не совсем счастливую, но стабильную жизнь. В этих поведенческих установках коренится причина их одиночества. Больше всего они страшатся взять на себя ответственность за другого человека... Милые, симпатичные люди Надя и Женя законсервированы в состоянии детского аутизма. Может ли самостоятельный человек позволить несчастному роману длиться десять лет? – такие подвиги под силу лишь тем, кто из всех чувств предпочитает безграничную эгоистическую жалость к самому себе. Доступные и понятные им отношения – любовь ребенка к родителю, оба героя “живут с мамой”. Такая любовь требует не сексуального партнера, но воспитателя, который будет кашей кормить и нос утирать, – не близости, а беседы, наставления» (Лунина, 1993).

«В самом деле – строитель коммунизма, и вдруг – трахаться? Соски, волоски? Какие-то судорожные движения, запахи, какая-то уж совершенно неуместная сперма? И точно также: возможно ли русскому интеллигенту в живого человека х...м тыкать?» (Лустич, 1994).

Напряжение между «любовью» и «сексуальностью» отражается и в языке. Выражения to make love или faire l’amour («заниматься любовью») редко используются в разговорном языке. Подзаголовок знаменитой книги Алекса Комфорта «Радость любви» «A Cordon Bleu Guide to Lovemaking» (буквально – «Высшее кулинарное руководство, как заниматься любовью»), у нас перевели «Книга о премудростях любви». «Премудрость» – не просто сумма рецептов, куда, что и как совать, о чем фактически рассказывает книга Комфорта, а нечто философски-возвышенное.

«Любовь по-русски» – то, что вы чувствуете, переживаете, а не то, что вы делаете. «Заниматься» можно сексом, а не любовью. С этим мнением согласен даже «эротический писатель» Юз Алешковский: