Чтение онлайн

«Любовь – это любить. Любовь – в действии, в состоянии, в чувстве. Но любовь – это не заниматься любовью. Я бы никогда в жизни не употребил это пошлое выражение, заниматься можно только онанизмом. Любовью можно жить. Так же, как красоту – чувствовать» (цит. по: Тимофеева, 1999).

Хотя «язык любви» развивается, эти сдвиги большей частью оцениваются отрицательно. Василий Аксенов писал:

«Советская литература и советский любовный диалог были продуктом поэтики умолчания, во всем была масса подтекстов, ничто не называлось впрямую, и потому каждое слово нагружалось дюжиной смыслов. Человек, находящийся вне контекста, почти ничего не понимал. Разговоры с возлюбленными в шестидесятые и особенно семидесятые годы были страшно насыщенными и очень немногословными – под каждой фразой шевелилась бездна [5] . В девяностые разговор постепенно стал не нужен вовсе», «девяностые годы были годами прямого высказывания – то же самое происходило в литературе; это бывает ярко, но чаще плоско» (Аксенов, 2006).

Самое распространенное современное слово для обозначения полового акта – «трахаться» или «трахать» – начисто лишено эмоциональной нагрузки. Прочие слова являются либо архаическими («соитие» или «совокупление»), либо медицинскими («коитус»), либо не совсем определенными («спать», «состоять в интимных отношениях»), либо откровенно ненормативными, нецензурными, причем они звучат грубее, чем аналогичные английские или французские слова. Я уже не говорю о «сексуальной фене» уголовного сленга. Появление в СССР сексуально-эротического дискурса уже в 1980-х годах нашло горячих противников, готовых, во имя спасения и сохранения семейных ценностей, осудить не только эротику, но и любовную страсть. Среди них были и видные философы.

«Нередко многие беды в вопросах любви и семьи пытаются объяснить тем, что слишком мало и слишком стыдливо мы говорим о сексуальной стороне жизни. Появляются призывы сбросить всяческие табу и запреты с этих тем. Забывают, что за этими табу и за стыдливостью скрываются отнюдь не невежество и темнота, а глубокие нравственные чувства, разрушающиеся от вторжений образованного цинизма. Есть сокровенное, что прячется от посторонних глаз, что является и должно оставаться тайной. Семья строится не на рациональных лишь основах и половом влечении» (Шердаков, 1988. С. 185).

«Что скрывается за романтическим культом “страсти” – свобода от оков ханжества? Нет! Здесь уместней говорить об отсутствии нравственной воли. В жизни и литературе страсть ныне чаще именуется “сексом”, влюб ленные – партнерами. Необязательность в отношениях между мужчиной и женщиной стала делом настолько обычным, что находит даже своих литературных адвокатов. Не свидетельство ли это духовной деградации личности? Несомненно! Мораль не может быть делом моды, а семейные ценности – предметом торга, платой за удовольствия!» (Давыдов, 1988. С. 156).

От обличения сексуальной разнузданности Ю. Н. Давыдов переходит к развенчанию самой любовной страсти, видя в ней, в соответствии с этимологией слова «страсть», прежде всего «страдание», «болезненное состояние души, связанное с нарушением присущей ей меры» (Там же. С. 164). Супружеская любовь, считает Давыдов, основывается не на страсти, а на чувстве долга. Для супружеского счастья «нужны настоящие, а не «феминизированные» мужчины, застывшие в позе «радикальной необязательности». Причем они должны иметь не только мужской характер, но и мужской склад мышления, которое не уклоняется от ответственности за результаты однажды принятых решений» (Там же. С. 176).

Каков нравственный пафос этих рассуждений? Сведение любви к сексу действительно означает инфляцию не только слов, но и чувств. Но всегда ли личная свобода означает моральную необязательность? Верно ли, что не уклоняться от ответственности может лишь мужчина? И не вытекает ли из этой философии практически, что, однажды сделав ошибку (например, неудачно женившись), человек уже не может развестись, даже если он глубоко несчастен и заражает своим несчастьем окружающих, включая собственных детей?

Постепенно, по мере роста свободы и рефлексивности, россияне научились лучше различать любовь и чувственность и более откровенно говорить о последней. На поставленный во всесоюзной анкете ВЦИОМ в 1992 г. вопрос, допустимо ли заниматься сексом без любви, положительных ответов было мало. С наибольшей готовностью секс без любви принимали узбеки (35%), затем шли эстонцы (25%), а замыкали таблицу литовцы и таджики (по 9%). В Российской Федерации секс без любви признали нормальным 15%, ненормальным – 57% опрошенных, причем доля признавших это мужчин в славянском регионе втрое превышала долю женщин. Но любовь – товар дефицитный и трудноопределимый. На вопрос: «Как вам кажется, была ли у вас в жизни настоящая любовь?» – в славянском регионе положительно ответили 53% мужчин и 49% женщин, отрицательно – 16 и 18% , затруднились ответом 31 и 33%. И далеко не у всех «счастливая любовь» совпадала со «счастливым браком».

При более тонких исследованиях и у более молодых респондентов взаимосвязь любви и сексуальности выглядит проблематичнее. При сравнительном исследовании советских и немецких студентов в 1990 г. (в СССР было опрошено 1 509 человек) россияне высказали меньше уверенности в посюстороннем существовании «так называемой большой любви», чем их немецкие сверстники, и только 33% российских студентов (по сравнению с 53% восточных и 49% западных немцев) сказали, что они сами ее испытали. Наименее романтичными оказались российские юноши. Секс без любви был для них морально вполне приемлем и фактически широко распространен, они заметно опередили своих немецких сверстников по количеству сексуальных партнеров (Штарке, Лисовский, 1993).

Сексуальные сценарии

За поведенческой статистикой и спорами о соотношении любви и секса фактически стоит вариативность сексуальных сценариев. Интересную попытку классификации советских и постсоветских сексуальных сценариев россиян предприняла Анна Темкина (Темкина, 1999, 2008).

Идеально-типический сценарий, по Темкиной, это устойчивые, повторяющиеся в определенной последовательности способы категоризации сексуальности в повседневности. В чистом виде они нигде не представлены, но их можно обнаружить при изучении индивидуальных сексуальных историй (биографий). Проанализировав 19 женских и 18 мужских сексуальных автобиографий людей, родившихся между серединой 1930-х и серединой 1960-х годов, исследовательница выделила пять основных сценариев: брачно-пронатальный, романтический, коммуникативный, гедонистический и рыночный.

Брачно-пронатальный сценарий (секс как репродукция) предполагает рассказ не столько о сексуальности, сколько о браке. После первой романтической (платонической) влюб ленности следует рассказ о первом сексуальном контакте, который обычно происходит с мужем (женой). Основанием для вступления в отношения служит брак, смена партнеров связана с разводом и новым браком. Сексуальные и телесные практики не описываются, сексуальная жизнь выглядит не особенно важной и часто неинтересной.

«Все это было абсолютно рутинно… А сексуальная жизнь меня не очень волновала. Это прикладывалось к отношениям, к браку» (женщина 39 лет).

«Поскольку я не любила своего мужа, то мне всегда хотелось, чтобы он побыстрее отвязался» (женщина 40 лет).

«Брак – это непрерывная монотонная функция… и это очень важно, насколько ты можешь терпеть человека… Если ты его видишь почти каждый день, фактически каждый день, тут мало чего остается» (мужчина 35 лет).

Романтический сценарий (секс – это любовь) – это рассказ прежде всего о чувствах, эмоциональных отношениях, ревности, любви и страсти. Отношения описываются как устойчивые и стабильные, их распад связан с тяжелыми переживаниями. Сексуальные техники описываются редко и рассматриваются как подчиненные.

«Любовь… она определяет сексуальный успех… Секс – это следствие, инструмент почувствовать любовь… Сексом надо заниматься, когда у тебя есть чувства к этому человеку» (женщина 46 лет).

«Я стремлюсь иметь секс с тем, в кого влюблен» (мужчина 53 лет).

«Жизнь без любви – это прожигание жизни… когда ты кого-то любишь, тебе это стимул для всего» (мужчина 58 лет).

Коммуникативно-партнерский сценарий (секс как дружба) придает особую важность взаимопониманию, духовной близости, общности интересов, куда вписывается и физическая близость.

«Мои сексуальные предпочтения складываются в зависимости от моих общих интересов, это – дополнение другим языком того, что (и так) существует» (женщина 32 лет). «Важны… в первую очередь, человеческие отношения… секс должен быть, конечно, это… сопутствующее, но для меня это не главное» (мужчина 66 лет).

Гедонистический сценарий (секс как удовольствие) ставит во главу угла получаемое от секса удовольствие, которое автономно как от длительности, так и от характера отношений. Собственно говоря, «отношений» может и не быть. Сексуальность – это просто набор телесных практик и телесного опыта, приводящего к удовольствию.

«(В сексе) главное – это получить наслаждение и дать наслаждение другому человеку» (женщина 31 года). «Жизнь – это удовольствие, надо получать от нее удовольствие. А женщины, это же, вообще, одно из…» (мужчина 42 лет).

Рыночный сценарий (секс как акт купли-продажи), рассматривает сексуальность вполне прозаично, в нем присутствуют «спонсоры», «проститутки» и «содержанки», а главный критерий удовлетворенности – выгодность обмена, причем не обязательно взаимная.

«Я расплачивалась сексом… мне приходилось расплачиваться за удобства, которые имею» (женщина 34 лет). «Был такой договор с ней, что я… “спонсирую” ее учебу или же ее жизнь, окажу материальную поддержку… Содержание женщины – это тоже вид проституции» (мужчина 60 лет).

Позже Темкина добавила еще шестой, достижительный сценарий (секс как средство производства гендерной идентичности), выдвигающий на первый план гендерные различия, когда сексуальная активность рассматривается как средство реализации собственной мужской или женской сущности.

Для того чтобы судить о степени социальной репрезентативности того или иного сценария и его гендерных, возрастных, социально-средовых и прочих вариациях, качественный анализ должен быть дополнен количественным. Такими данными мы пока не располагаем. Тем не менее, для историко-культурного исследования этот подход имеет большую эвристическую ценность.

Брак и семейные ценности

Вопреки уверениям традиционалистов, что для современной русской культуры «семейные ценности» значительно важнее, чем для западной, долгосрочные тенденции брачно-семейных отношений в России (динамика браков и разводов, рождаемость, гендерные отношения и т. д.) в основном те же, что и в западном мире (Гурко, 2008; Захаров, 2007; Кон, 2009а и др.).

Не выдерживает проверки и мнение, будто «российские» браки чаще «западных» заключаются по любви.

Вопрос о соотношения рациональных и эмоциональных мотивов супружества дебатировался в советской социологии уже в 1960-х годах. Сопоставив мотивы заключения брака со степенью его успешности (то и другое оценивали сами респонденты), З. И. Файнбург пришел к выводу, что браки по любви дают наибольший процент – 43,5 – неудавшихся; среди браков по расчету доля неудачных составляла 35,2% а среди браков по «стереотипу», с минимумом романтических ожиданий – только 26,3% (Файнбург, 1970). Хотя методология этого исследования вызвала критику, социологи дружно писали, что одной любви для успешного брака мало. С. И. Голод даже писал «о предпочтительности духовности как базовой ориентации на брак перед страстью», поскольку «мотивация иного рода, в том числе эмоциональная, чаще приводит к негативным последствиям» (Голод, 1984. С. 122). Впрочем, большой разницы между супругами, вступившими в брак «по любви» или «по общности взглядов и интересов», он не обнаружил. Да и как может человек ретроспективно разграничить мотивы столь ответственного решения? Последующий опыт всегда накладывает отпечаток на интерпретацию прошлого.

Любовь, как бы ни определяли это понятие, не является единственной основой брака. Чтобы понять национальные особенности «стилей любви», в начале 1990-х годов социологи спрашивали американских, японских и русских студентов: «Согласились бы вы вступить в брак с человеком, в которого вы не влюблены, если он обладает всеми остальными желаемыми вами качествами?» Ответить можно было только «да» или «нет». Авторы ожидали, что непременно требовать любви будут лишь индивидуалистически воспитанные американцы, русские и японцы окажутся более прагматичными. Однако выяснилось, что для японцев любовь почти так же важна, как и для американцев, мало кто из них готов вступить в брак без любви. Российские мужчины оказались лишь слегка более прагматичными, чем остальные; жениться без любви готовы 30% опрошенных. Зато русские женщины преподнесли сюрприз: выйти замуж без любви готовы 41% опрошенных (Sprecher, Aron, Hatfield et al., 1994)! Исследователи считают, что, отвечая на этот вопрос, российские девушки не обязательно руководствовались меркантильными соображениями, – по общей шкале прагматизма они практически не отличались от своих сверстников-мужчин. Девушки могли думать, что если претендент обладает хорошими человеческими качествами, влюблен, хорошо знаком и т. д., они могут полюбить его позже, в процессе совместной жизни, по старой формуле «стерпится – слюбится». Однако новейшие исследования показывают, что с переходом к рыночной экономике меркантильные соображения при заключении браков («рыночный сценарий») заметно усилились.

Как и на Западе, в России быстро снижается роль зарегистрированного брака. С середины 1990-х годов демографический портрет российской брачности быстро меняется. За десять лет средний возраст жениха увеличился более чем на два года, а невесты – почти на два года. Первое репрезентативное общероссийское демографическое исследование (проект «Родители и дети, мужчины и женщины в семье и обществе», далее – РиДМиЖ) показало, что произошло снижение не только возраста сексуального дебюта, но и возраста установления первых партнерских отношений. Если в поколениях, родившихся перед войной и в 1940-е годы, менее 30% женщин начинали первый партнерский союз к 20-летнему возрасту, то в поколениях, родившихся в начале 1970-х, – почти 50%. В общем, это закономерный коррелят или следствие снижения возраста сексуального дебюта. Но эти отношения, как правило, остаются неформальными, регистрировать их немодно.

«В молодом возрасте сожительство зачастую носит характер временного союза, основанного исключительно на сексуальном партнерстве, не претендующего на статус полноценной семьи, в которой предполагается рождение детей» (Захаров, 2007. С. 126).

Добрачные сожительства и «пробные браки», разумеется, существовали и раньше, причем эта тенденция усиливалась. По подсчетам С. В. Захарова, в поколениях россиян, родившихся перед войной и формировавших свои семьи в 1950-х годах, не меньше 20% мужчин и женщин к 30-летнему возрасту начинали свой первый партнерский союз с юридически не оформленных отношений. Однако у поколений, родившихся после 1960 г., распространение неформальных отношений приняло взрывной характер. Сегодня не менее 25% женщин к 20 годам и не менее 45% к 25 годам отношений со своим первым партнером не регистрировали. Данные для мужчин подтверждают эту тенденцию: 40—45% первых союзов – неформальные.

В консервативно-религиозных кругах это вызывает панику и призывы прекратить дальнейшее распространение «незаконных сожительств». Но у молодежи эти призывы не находят сочувствия. Консенсуальные, или, как их часто называют, гражданские браки перестали считаться девиантными и стали привычным вариантом нормы.

Согласно недавнему опросу ФОМ (Незарегистрированные браки, 2008), у 56% россиян (среди людей в возрасте 18—35 лет – у 71%) среди знакомых или родственников есть пары, которые проживают совместно и ведут общее хозяйство, но не заключают официального брака. Осуждают таких людей только 18% россиян, как правило не первой молодости (среди респондентов старше 55 лет доля осуждающих достигает 32%, а среди молодежи – только 9%). Пятая часть опрошенных (21%), напротив, одобряют пары, которые живут вместе без заключения официального брака; а еще 57% относятся к подобным союзам нейтрально. С расхожим мнением: «когда мужчина и женщина проживают совместно, но не заключают официального брака, это означает, что они недостаточно уверены, что их брак будет удачным», – согласились 42% опрошенных (и столько же – 41% – не согласились); но при этом 63% согласились также и с мнением: «если мужчина и женщина проживают совместно, ведут общее хозяйство, их можно считать мужем и женой, даже если они не заключили официального брака» (не согласились 28%).

Вопреки опасениям традиционалистов изменение формы брака не означает ни отмирания самого института брака, ни массового перехода россиян к «серийной моногамии». Среднее число «постоянных партнерств» на протяжении жизни у россиян невелико, а продолжительность их супружеской жизни, несмотря на увеличение количества разводов, «длинна, как никогда прежде» (Захаров, 2007). Не сказывается эта трансформация и на рождаемости (вспомним, что говорилось выше о внебрачных зачатиях, которые стимулируют юридическое оформление партнерских отношений). Однако превращение брака в свободное партнерство резко уменьшает возможности административно-бюрократического «регулирования» семейных отношений сверху, тем более что само семейное благополучие, как и все прочие отношения, сегодня все чаще оцениваются не по степени их продолжительности, «стабильности» (нет ничего стабильнее крепостного права!), а по качественным показателям, включая субъективную удовлетворенность всех членов семьи. Традиционная семья этих ценностей не знала и не признавала. Начальникам и урядникам они были явно ни к чему.

Эта «тихая революция» затрагивает и брачную сексуальность, особенно женскую. Публично высказываемые взгляды на этот счет зачастую весьма консервативны. Например, по данным опроса, проведенного в ноябре 1998 – январе 1999 г. в Санкт-Петербурге (700 респондентов) и Туле (400 респондентов), более половины (60%) питерских мужей считают, что сексуальная инициатива (выбор позиции) в браке принадлежит мужчине (против лишь 2%). Примерно такой же расклад мнений и среди женщин – 63% против 4%. Тем не менее, чисто «викторианский» взгляд – «уважающая себя дама не должна шевелить бедрами в постели» – выразили всего 8% петербургских жен и 5% их супругов. В Туле в пользу сексуальной активности мужчин высказались почти 80% мужей и 70% жен. Хотя возможность женской сексуальной инициативы в браке допускает почти каждая пятая жительница Тулы, 10 из 100 опрошенных женщин целиком отдают ее мужьям. В то же время 40% туляков признают и приветствуют право жен на проявление собственной сексуальной инициативы (против только 7%) (Голод, 2004).

Однако особенно доверять этим ответам не следует. Сексуальные сценарии и практики, принятые в молодежной среде, гораздо больше ориентированы на гендерное равенство, причем опыт добрачных отношений неизбежно переносится и на брачную сексуальность. Это создает определенный конфликт ценностей и психологический дискомфорт, долгосрочное партнерство не может не отличаться от краткосрочных отношений.

Острее всего это переживают молодые женщины, сталкивающиеся с конфликтом социально-карьерных и брачно-любовных ожиданий. Большой знаток, любитель и любимец женщин Василий Аксенов говорил: