Чтение онлайн

Но у него нет моего номера. Он никак не мог последовать за мной в Нью-Йорк, никак не мог узнать обо мне всё это.

Или мог?

Я назвала ему своё имя... полное имя. Кто-то достаточно настойчивый мог узнать мой домашний и рабочий адрес, и что по роду моей деятельности первое издание книги — отличный подарок. Но цветы, браслет, доставка на дом…

Цветы и браслет могли быть от благодарного клиента. Коллекционер, которому я продала картину, мог прислать мне цветы. Браслет мог быть от кого угодно — я постоянно продаю картины и нахожу редкие вещи для богатых мужчин и женщин. Но мне кажется слишком подозрительным, что я получаю такие подарки от всех этих людей, я уверена, что дело как раз в том, кто подарил мне первое издание книги о Караваджо... Это не может быть кто-то другой.

Первая половина недели пролетает незаметно за работой. Я с головой погружаюсь в подготовку к аукциону, обзваниваю потенциальных покупателей. В субботу встречаюсь с друзьями за поздним завтраком, улыбаюсь, смеюсь и делаю вид, что всё в порядке.

До конца недели больше ничего не приходит, и я начинаю думать, что, возможно, слишком остро отреагировала. Может быть, книга была подарком от Александра, и когда я не попыталась с ним связаться, чтобы ответить, он сдался. Остальные подарки были от клиентов. Вот и всё.

К вечеру воскресенья мне становится легче дышать, но в понедельник утром всё возвращается на круги своя.

Я прихожу в галерею пораньше, чтобы ещё до прихода Клэр просмотреть документы о происхождении некоторых работ, которые клиенты хотят приобрести на предстоящем аукционе. И когда я захожу в свой кабинет, то вижу на столе маленькую квадратную коробочку, завёрнутую в матовую золотистую бумагу, поверх стопки бумаг, которую я оставила там в пятницу вечером.

У меня чуть сердце не остановилось. Я бросаю сумку на стул и тянусь к коробочке, дрожащими пальцами, словно это бомба. Когда я разворачиваю бумагу и открываю коробку, на меня смотрят старинные жемчужные серьги с крошечными бриллиантовыми вставками. Я смотрю на них, и мой аналитический художественный склад ума уже включается на полную. Если не ошибаюсь, они викторианской эпохи и стоят целое состояние. Именно такие украшения я бы выбрала для себя — классические и элегантные, с лёгким налётом дерзости.

Клэр ещё не пришла. Когда я пришла, галерея была заперта, а система безопасности активирована. Никто не мог проникнуть сюда, не включив сигнализацию.

Но кто-то это сделал?

Я беру серьги трясущимися руками, ощущая их тяжесть и прохладную гладкость жемчужин. Надо вызвать полицию. Надо вызвать охрану здания. Надо сделать что-то, а не стоять здесь как вкопанной, пока сердце колотится о рёбра.

Вместо этого я кладу серьги в ящик стола и пытаюсь сделать вид, что ничего не видела.

Неделя идёт своим чередом, и я чувствую, что медленно скатываюсь в паранойю. Я начинаю замечать то, на что раньше не обращала внимания. Я вижу чёрный внедорожник, который, клянусь, несколько дней подряд стоит через дорогу от галереи, и в его окнах слишком темно, чтобы что-то разглядеть. В городе нет ничего необычного в машине такого цвета и типа, но я не могу отделаться от ощущения, что это та самая машина, что кто-то внутри наблюдает за мной, выжидает и собирает обо мне информацию.

Я перестаю носить наушники во время пробежек. Я меняю маршрут и время пробежки, стараясь быть непредсказуемой. Я маниакально проверяю замки на окнах и несколько раз проверяю дверь в квартиру перед тем, как лечь спать. К концу второй недели моего возвращения на Манхэттен я измотана, живу на кофеине и адреналине и вздрагиваю от каждого шороха.

Энни звонит мне в выходные, и я чуть не рассказываю ей всё — чуть не признаюсь, что, как мне кажется, кто-то меня преследует, что я напугана, сбита с толку и не знаю, что делать. Но она такая радостная, рассказывает о малышке и о том, как ей стало лучше, и я не могу заставить себя обременять её своими проблемами.

— У тебя усталый голос, — говорит она, и в её голосе слышится беспокойство. — Ты в порядке?

— Просто занята аукционом, — вру я. Я уже научилась врать и делать вид, что всё в порядке. Кажется, мне почти удалось убедить и Клэр, что это просто стресс на работе. — Ты же знаешь, как это бывает.

— Тебе нужно заботиться о себе, Мара. Не работай слишком много.

Я обещаю, что не буду. Мы заканчиваем разговор, и я снова остаюсь наедине со своим страхом.

После серёжек подарков больше не было.

К следующему четвергу я снова начинаю чувствовать себя в безопасности: серьги, браслет и книга заперты в ящике стола в моём кабинете, давно увядшие цветы выброшены, еда из доставки съедена. Я начинаю думать, что, возможно, снова слишком остро реагировала, и радуюсь, что не стала ни о чём рассказывать Энни.

В четверг вечером я засиживаюсь допоздна, с головой погружаясь в привычное занятие — искусство — и сосредоточенно просматривая таблицы с прогнозами на месяц. К тому времени, как я запираю дверь, уже больше девяти, на улицах темно и почти никого нет. На всякий случай я беру такси и, когда водитель высаживает меня, быстро иду к своему дому.

Ничего не происходит. Никто за мной не следит. Никто не выпрыгивает из темноты. Я благополучно добираюсь до дома, поднимаюсь на лифте на свой этаж, открываю дверь и вхожу, с облегчением переводя дух.

Всё выглядит нормально. Точно так же, как я всё и оставила утром.

Вот только... когда я захожу в спальню, окно открыто.

Я стою в дверях и смотрю на окно, на шторы, которые слегка колышутся на ветру. Я знаю, что закрывала это окно утром. Я знаю, что заперла его. Я всю неделю проверяла и перепроверяла, чтобы убедиться, что всё в порядке. Я бы ни за что не оставила окно открытым и вообще не стала бы его открывать, на улице ещё слишком холодно для этого.

Но сейчас оно открыто, и, осторожно войдя в комнату, я вижу, что на моей подушке что-то лежит.

Одна черная роза.

Ноги подкашиваются, когда я иду к кровати, тяжело дыша. Роза идеальна: лепестки тёмные, как полночь, стебель без шипов. Она лежит на моей белой наволочке — то ли обещание, то ли угроза, и я не могу понять, что именно.

Я не могу дышать. Я знаю, что должна бежать. Я должна выйти из квартиры, позвонить в полицию, позвать кого-нибудь... сделать что угодно, только не стоять здесь и смотреть на этот цветок, которого здесь быть не должно.

Вместо этого я беру его в руки.

Стебель скользит под моими пальцами, а когда я касаюсь лепестков, они оказываются бархатистыми и прохладными. Ни записки, ни объяснения — только эта невероятная роза в моей спальне, которую кто-то оставил для меня. Кто-то, кто смог проникнуть за мои замки, кто знает, где я сплю, кто хочет, чтобы я знала, что он был здесь.

И тут меня охватывает страх — по-настоящему охватывает, нахлынув волнами, от которых подкашиваются ноги. Я падаю на кровать, всё ещё сжимая в руке розу, и не могу дышать, не могу думать, ничего не могу сделать, кроме как чувствовать, как ужас разливается по моим венам.