Чтение онлайн

Он чуть склонил голову. Слишком вежливо — так, что эта вежливость колола хуже любого ятагана.

— А ты, хатун, испей до дна. Пусть во чреве твоём живёт будущее рода. Так велит старый обычай. Или ты, может, ты гнушаешься нашими обычаями?

Отказаться — значило унизить мужа перед всеми.

— Выпей, не оставь и капли. За кагана. И за сыновей, которых мы все ждём.

Одновременно со всеми Ли Юн пригубила чашу, стараясь выпить горький, плохо сваренный напиток залпом. Не в её привычках было жаловаться вслух, но про себя она уже решила: завтра непременно велит поговорить с теми, кто готовил.

Горечь, что пряталась под пряным привкусом, ударила под язык быстро и едко. Ли Юн медленно отвела чашу от лица, чувствуя, как что-то жжёт внутри. С тихим звоном она отбросила чашу в сторону — та упала, расплескав остатки и разбившись о низкий деревянный поднос.

— Вот как? — холодно протянул Токтак-бей, криво улыбнувшись. — Гляди-ка, каган… Твоей хатун не по нраву наш обряд?

Он склонил голову, будто сочувствуя, но в глазах была насмешка.

Ли Юн не отвечала. Она лишь успела встретиться взглядом с Баянчуром — и в этом взгляде был страх.

Она качнулась и начала заваливаться назад.

— Ли Юн! — выдохнул Баянчур, подхватывая жену обеими руками и прижимая к себе так резко, что посуда разлетелась в стороны. — Что с тобой?!

Её горло судорожно дёрнулось, будто она пыталась сглотнуть жгучую горечь. Губы побелели. Пальцы вцепились в край его плаща, цепко, как будто она тонула. Ли Юн подняла глаза — мутные, полные слёз и ужаса, — и губы дрогнули.

— В тёплой воде… соль… кислая ягода… уголь… — прохрипела она по-уйгурски, так тихо, что он подался ближе, пытаясь уловить слова.

Пальцы жены соскользнули. Её веки дрогнули и закрылись. Внутри у него что-то оборвалось. В ушах гул — тяжёлый, глухой, как удар барабана перед боем.

Таскиль уже рвался к ним сквозь ряды гостей. Кто-то звал шаманов. Шум поднялся под шатром, что походил на потревоженный улей.

Баянчур сбросил с плеча плащ, укутал им жену и поднял её на руки. Под рёбрами ворочался зверь — ещё миг, и он сорвётся с цепи, порвав глотки тем, кто посмел тронуть его жену. Им не жить — никому.

— Таскиль, за мной в шатёр! — вскинув голову, рявкнул он голосом, от которого вздрогнули все присутствующие. — Шаманов — ко мне! Целителей — всех!

Он уже шагал к выходу, крепко прижимая её к груди.

— Хурил-Таш! Туглук! — кинул он военачальникам, не оборачиваясь. — Оцепить стан! Кто готовил еду — под стражу!

Глаза его метнулись на Толуна — тот уже кивал, но каган всё же приказал вслух:

— Толун! Стан на тебе — до моего слова. Никого не выпускать! Кто выйдет без дозволения — голову с плеч!

Под встревоженные взгляды собравшихся он поспешил к их шатру, прижимая к груди обмякшее тело жены. На ходу лихорадочно пытался ухватить в памяти слова Ли Юн — но, как назло, они ускользали от него, как и она сама.

Кочевая ставка Уйгурского каганата. Весна 746 года.

Где это видано — оставлять воеводу главным, когда шатёр полон седобородых мудрых старейшин, клановых вождей?! Но никто не осмелился возразить. Даже Токтак-бей промолчал, поджав губы.

Весть о том, что жене кагана стало плохо, разнеслась по ставке, как степной пожар по сухой прошлогодней траве. Ещё не стихли голоса у входа, а внутри шатра Баянчура Ашлик уже нагибалась над очагом, разогревая воду и подбрасывая в медный котёл стебли пахучего горького змеевика и жменьку сушёной дикой смородины.

Шаман Иркеш-Тамга — древний, сухой, в меховой шапке с подвешенным на затылке клыком медведя — склонился над ложем, куда Баянчур только что опустил Ли Юн. Она не стонала — дыхание шло короткими хрипами, губы отливали синим. Щёки были белее зимнего снега.

— Быстрее, — хрипло бросил новоиспеченный каган, откидывая мехи и присаживаясь рядом. — Она… она сказала мне… Вода, ягода… ещё что-то…

— Рвотное, — откликнулась старшая дочь Ашлик, стоявшая чуть поодаль. Она робко шагнула вперёд, пригладила тёмную косу. — Она давала этот отвар моему сыну три недели назад, когда он с мальчишками раскопал под снегом орехи и съел их на спор… Она рассказала мне состав. Тёплая вода, щепотка соли, красная ягода барбариса и чуть-чуть мёда в горячий отвар. Ещё уголь — чтоб связать отраву в животе. И корень полыни — горечью вывернет всё наружу.

Баянчур бросил коротко:

— Давай. Живо.

Пока Ашлик с дочерью готовили отвар, Шаман Иркеш-Тамга поднёс к лицу Ли Юн тутун, курильный сосуд, с тёплым дымом — в отдушку капал смолой арчи и крошил сухую полынь. Морщинистые пальцы бережно раздвинули ей губы, проверили горло, коснулись налёта на языке. Затем он опустил ладонь на грудь Ли Юн — чувствуя тяжёлый, рваный стук её сердца.

— Готово, каган. — Ашлик протянула мутноватый отвар Баянчуру и поставила у головы Ли Юн старую пузатую миску с насечками по краю. Обычно в ней держат корм для собак или лошадей, а теперь и для рвоты сгодится.

Баянчур придерживал Ли Юн под спину, когда её начало выворачивать. Ашлик тихо шептала что-то себе под нос, протирая лоб хатун мокрой льняной тряпицей. Баянчур снова и снова вливал отвар через посиневшие губы, а Ли Юн нещадно рвало, пока Ашлик не сказала прекратить после того как в миске показалась кровь — тогда он остановился и глухо выдохнул, уложив жену на подстилку. Шаман склонился, всматриваясь в жидкость, что выходила из Ли Юн.

Он замер. Пальцы сжались на рукояти маленького ножа, которым он отрезал травы. Губы шевельнулись.

— Полынный яд. Горькая камедь. Желтая слюда… — Иркеш-Тамга пробормотал в тяжёлом молчании. Его голос скрипел, как песок по сухой коже. — Кто-то смешал три корня. Один разогревает нутро, другой жжёт горло, третий забирает дыхание, глушит сердце.

Он перевёл взгляд на Баянчура:

— Не всякий шаман соберёт такое. Это яд кочевников. Старый, как степь. Кто дал — хотел, чтобы смерть была мучительной.

В шатре воцарилась ледяная тишина — никто не решался поднять глаза на кагана. Лишь Ашлик не отводила взгляда: она всматривалась в лицо Баянчура, будто искала в его чертах надежду для Ли Юн.

Шаман распрямил спину. Его выцветшие от времени и выжженные солнцем глаза встретились с глазами кагана. Там не было страха — хоть все знали: вестников дурных новостей не любят в ставке. Шаман пережил войну с Гёк-Тюркским каганатом Ашина-ханов, благословлял Баянчура на схватку с карлуками и выжег себе шрам на груди в честь умершего великого кагана — ему нечего было терять.

— Баянчур Бильге-Кул Каган, — сказал Иркеш-Тамга. — Твою жену отравили. До рассвета она может и не дожить.

Слова шамана ударили в грудь тяжёлым камнем — так, что дыхание спёрло. Баянчур сидел, держа Ли Юн за запястье — крохотное, тонкое, с едва заметным следом от браслета, который она любит носить. Он бессознательно перебирал её пальцы.