Чтение онлайн

Кочевая ставка Уйгурского каганата. Начало лета 746 года.

Баянчур сидел, оперевшись локтями о колени, и медленно водил пальцами по шраму на запястье — старому, ещё с битвы за Халхан. Смотрел на тех, кто сидел вокруг — на тех, кто знал, чего стоит клинок в его руках и его слово.

— Каган, ты только скажи, — хрипло выдохнул Туглук, самый старый багатур. — Скажешь головы рубить — рубанём. Чтобы не смели больше шипеть по углам. Чтобы и следа не осталось от тех, кто худое надумал против нашей хатун.

— Да, — кивнул второй воевода, Хурил-Таш — ещё молодой, но уже с седыми прядями у висков. — Гони их всех, каган. Или пустим кровь, чтоб другим неповадно было.

Толун, молчавший до этого, заговорил:

— Что бы ты ни решил — мы с тобой. И войско с тобой. Все воины, до последнего.

Кюль-Барыс поднял голову. Глаза ястребиные, морщины, будто шрамы, залегли у рта:

— Только если хоть одна змея останется — выведет новых. Если жечь — жги до золы. А после развей по ветру.

Баянчур молчал. Слушал.

А в груди стучало — не сердце, а глухой набат.

«А что потом?..»

Он медленно поднял голову, и в полумраке костра воеводы увидели его глаза. Там тлел огонь — тихий, но непреклонный.

— Вырубим этих — вырастут новые. Они будут строить козни за моей спиной и травить мою жену, надеясь прикрыться новым родством или замазать чужие уста золотом.

Он говорил негромко, но слова резали воздух, будто нож.

— Вижу я, кто враг. Но ещё отчётливее вижу тех, кто всё видит и молчит. Из страха или из-за выгоды. Если это мой народ — значит, я им не нужен. И они мне тоже.

Воеводы переглянулись. Кто-то поёрзал, кто-то склонил голову. Никто не перебил. Они понимали, что он прав, но что делать не знали. Ждали решения кагана.

— Я не стану всю жизнь прятать жену и детей, — голос Баянчура стал твёрже, сухой, как степной ветер. — Я не для этого рождён.

Он откинул шкуру с плеча и выпрямился.

— Я скажу это завтра Совету. Старейшинам. Всем, кто сидит на мягких подушках и зовёт это властью. Я дам новые законы. Право слова будет не у тех, кто прикрывается родом и заслугами мёртвых предков, а у тех, кто действительно служит народу.

— Какие законы, каган? — спросил Туглук.

— Совет будет собран из тех, кто знает ремесло, дорогу, землю и караванный путь. Там будет место и для тех, чьи руки кормят народ — кто гонит табуны, кует железо, строит шатры. Пусть сидят рядом с родами старыми. А те, если не знают дела, пусть уступят место. Каждый воин знает: воеводу трусливого сменят. Отныне так будет и в Совете.

Он оглядел их, своих воинов.

— И жёны. Каждая женщина в Каганате будет под защитой. Моей защитой. Отвечать будут не перед её родом, откупаясь звонкой монетой, а передо мной. И выкуп будут платить не золотом, а кровью.

Воеводы сидели тихо. Слышно было, как ветер за стенами шатра хлопал по шкуре. Кто-то кивнул. Кто-то пробормотал: «Справедливо. Давеча сын Улуг-Таши девку изуродовал, а у той ни отца, ни братьев не осталось. Вот и откупился от матери горстью серебра.».

— А если они не согласятся? — спросил кто-то из младших багатуров. — Если старые роды останутся глухи к твоим словам?

Баянчур коротко выдохнул.

— Тогда мы уйдём. Я и моя жена. Кто захочет — встанет за мной плечом к плечу. Кто нет — останется здесь. Говорите со своими людьми. А они — со своими семьями. Пусть решают. Я никого не держу и не неволю. Я — не каган трусов и шептунов за спиной. Я — каган тех, кто держит спину к ветру, а сердце к небу.

Воеводы поднялись вместе с ним. И один за другим склонили головы, не отводя взгляда, положив ладони на рукояти ятаганов за поясом — в знак согласия и верности, которую не купишь золотом и не вырвешь мечом.

Проводив воевод и обменявшись последними словами с Кюль-Барысом, Баянчур пошёл к женскому шатру. Подойдя к Ли Юн, он тихо сказал:

— Пойдём, жена. Пора спать. Завтра рано подниматься — совет собирать.

Он подал ей руку, помогая встать. В последние дни Ли Юн всё чаще куталась в тёплый халат, хоть женщины у очага и посмеивались: «Жара такая, что жир на курдюке плавится, а наша хатун мёрзнет». Она лишь отмахивалась от их беззлобных смешков, прикрывая рот рукавом, когда наплывал сон.

Вот и сейчас, вставая, Ли Юн накинула на плечи платок — и вдруг замерла, повернувшись к мужу. На миг её взгляд — глубокий, усталый — блеснул под светом костра, но тут же глаза закатились. Баянчур успел шагнуть к ней, и она рухнула ему на грудь, обмякнув. Он подхватил её, прижал к себе, и сердце бухнуло о рёбра так гулко, что отдалось в висках.

— Ашлик! — рыкнул он.

Та уже бежала к ним. Остальные женщины засуетились, но не стали путаться под ногами.

— Неси её, каган! Туда! В старый твой шатёр! Он ближе, — выпалила она. — Поторопись!

Он подхватил Ли Юн на руки и побежал.

Увидев бледное лицо жены, которую осторожно уложил на подстилку, Баянчур снова почувствовал тот самый холодок вдоль спины — как тень того дня, который едва не забрал самое дорогое, что у него было.

Пока Ашлик осматривала Ли Юн и умывала её лицо, он зажёг очаг и метался по шатру, точно зверь в клетке. Ашлик качала головой, бормоча успокаивающе: «Не яд это, каган. Не яд». Но он верил лишь собственным глазам.

Едва Ашлик протёрла её лоб мокрой тряпицей, ресницы Ли Юн дрогнули. Глаза распахнулись — и она резко села, только прохрипела короткую просьбу. Ашлик едва успела подставить широкую миску, как Ли Юн вырвало.

Баянчур подался вперёд и коснулся лба жены.

— Ли Юн… — хрипло сказал он. — Ашлик, зови шамана!

Ли Юн нехотя приоткрыла глаза, откидывая мокрые волосы, прилипшие к щеке.

— Всё хорошо, — выдохнула она и улыбнулась бледной, упрямой улыбкой, цепляясь за его руку. — Баранина мне не понравилась сегодня. Но я съела… из уважения к той, что готовила. И жара… — она устало вздохнула. — Разморило меня.

Она слабо улыбнулась, когда он сел на корточки, заглядывая ей в лицо. Коснулась щеки мужа пальцами, поглаживая и успокаивая его тревоги. Ашлик подала Ли Юн пиалу с тёплым отваром — прополоскать рот, сделать глоток.

Ашлик открыла было рот — взгляд её скользнул по Ли Юн цепко, будто она хотела сказать что-то важное — но Баянчур вдруг наклонился к жене так близко, что его губы коснулись её лба, а потом скользнули к самому уху.

— Моя… — прошептал он ей что-то так тихо, что дальше Ашлик не расслышала.

Ли Юн вдруг зарделась, как весенний цветок алого бурачника в степной траве.

Ашлик хмыкнула про себя, вытирая руки о передник. Решила не мешать. «Скажу утром…» — подумала она и тихо вышла, унося миску и прикрывая полог за собой.