Чтение онлайн

В кочевье пахло горелой полынью и свежей шерстью. У шатров женщины перевязывали войлоки — тяжёлые маты и накидки для утепления стен и крыш, сушили свежие шкуры, ворошили разрезанный курдюк — жир из хвоста овец — и мясо, что коптили впрок к осени и зиме. Всё, что можно было сохранить, сушили и вялили прямо под солнцем. Утренние крики дозорных и ржание коней сплетались с журчанием весенних ручьёв — и всем этим дышал стан нового кагана.

Ли Юн любила раннее утро — неспешные, сладкие поцелуи мужа, холодную свежесть травы под пальцами ног за шатром. Там, на мягкой подтаявшей земле, она растягивала руки и спину, повторяя плавные движения, которым когда-то учила её наставница в Поднебесной. Иногда к ней подбегали дети — мальчишки задерживались недолго: пару раз пробовали повторить и, прыснув, со смехом, убегали гоняться друг за другом вокруг шатров или в загон к лошадям. А вот девочки оставались дольше. Им нравилось тянуться вслед за ней — пробовать повторять каждое движение, тихонько хихикая в ладошки, когда подружки теряли равновесие и падали. А потом, набравшись смелости, они просили Ли Юн показать, как правильно держать лук и натягивать тетиву. Все в стане знали: жена кагана владеет луком не хуже степного воина — и каждая девочка мечтала научиться так же.

Иногда Ли Юн сидела с женщинами у общего очага: помогала перебирать конский волос для новых луков, шила мягкие кисеты для сушёных ягод. Чаще всего вместе с Ашлик обходила шатры, проверяла запасы мехов и вяленого мяса, слушала тихие просьбы и жалобы женщин: кому нужна была шкура для младенца, кому — новые иглы, кому — защита от злого языка. Она знала: настоящий дом держится не только на мужах-воинах, но и на женщинах, которые шьют, варят, берегут тепло и хранят мир в шатре.

Баянчур проводил много времени с советом старейшин и воевод и часто поздно возвращался. Но стоило ему ступить за полог нового шатра кагана, как всё остальное оставалось за войлочными стенами. Он ложился рядом с женой, гладил кончиками пальцев её шею и губы, шептал что-то на ухо — простое, мужское, не для чужих ушей. Она смеялась тихо, опуская взгляд, и сама тянулась к нему. Они не спешили: весной в степи вечера тянутся долго.

В начале лета Ли Юн с Баянчуром снова начали выезжать за холмы на прогулки.

Однажды Таскиль принёс Ли Юн подарок — короткий уйгурский лук, тёмный, с роговыми накладками, и стрелы с красным оперением. Когда она взяла лук в руки, Таскиль чуть смущённо протянул ей узкую красную повязку.

— Хатун, если ты позволишь… — сказал он тихо, отводя взгляд. — Этот цвет будет только твой. И те, кто станет твоей личной охраной… будут носить такие же повязки. Чтобы все знали, кому они служат.

Она молча кивнула, и в этот миг он поклонился ей так низко, как склоняются лишь перед настоящей хатун.

С мужем в степи она отрабатывала выстрелы, лёжа на спине коня. Училась смещаться назад из седла так, чтобы плечи ложились на круп, поясница выгибалась, а бедра всё ещё цепко держали бока животного. В этой позе стрела уходила назад — прямо через плечо, в спину условному врагу. Грива коня щекотала ей шею, ветер трепал волосы.

Баянчур ехал рядом, показывая, как за один вдох сменить цель: развернуть корпус, снова натянуть лук и послать вторую стрелу вперёд или вбок. При каждом выстреле конь под ней чуть вздрагивал, но шаг не сбивался — и она училась дышать с ним в одном ритме.

Муж учил выпускать не одну стрелу, а несколько подряд — держа их прямо в руке, чтобы не тянуться каждый раз к колчану. Показывал, как послать стрелу под углом. Так, чтобы враг не сразу понял, куда она целится и откуда ударит снова. Объяснял, как быстро перехватывать лук из одной руки в другую и стрелять с любого бока — даже если конь резко разворачивается.

Ли Юн сразу поняла, почему их луки так удобны в седле. Уйгурские были короче и легче тех длинных, нарядных луков, на которых она училась ещё в Поднебесной. Там стреляли с помоста или из укрытия, не чувствуя под собой коня. А этот удобно ложился в ладонь и был словно продолжение руки — прочный, гибкий, послушный. Его можно было держать одной рукой, не боясь зацепить спину коня или потерять равновесие.

Их всегда сопровождала охрана. Они оставались чуть поодаль, только Таксиль подходил ближе: то менял мишень, то оттаскивал мешки с песком, меняя дистанцию. Она спрыгивала с коня, вставала на одно колено и била точно в цель, не давая луку дрогнуть. Её пальцы слипались от пота и смолы, но она не выпускала лук, пока дыхание не становилось ровным, а рука не держала натяжение спокойно, без дрожи.

Они с мужем много разговаривали — на прогулках и в тиши шатра. Она рассказывала о своём детстве, впервые разрешив ему заглянуть туда, куда прежде не пускала никого: о летних садах Поднебесной, о наставниках, что учили её стрелять из лука, писать и читать, лечить людей, разбираться в торговле и праве. И о матери, лица которой она почти не помнила. Он слушал и кивал, скупо делясь своими историями: про первую охоту с отцом, про бои с карлуками, про то, как мальчишкой однажды провалился в ров под снежной коркой и целый день лежал там, пока конь жевал сухую траву всего в нескольких шагах. Тогда его нашёл охотник, который потом и подарил ему его первый клинок. И о матери. О воспоминаниях, что живут только в шрамах на теле, в душе, да в холодном ветре степи.

Когда они возвращались под вечер в ставку, степь пахла дымом костров и терпким чабрецом. Ли Юн всё чаще смеялась — смеялась так, что Баянчур ловил себя на мысли: этой весной, что уже переходила в короткое, жаркое лето, он впервые дышал легко — даже под палящим зноем и пылью.

За спиной всё ещё были те, кто ждал его слабости. За шатрами бродили его люди — глаза и уши кагана; внутри юрт слушали чужие слова. Каган и его воины были настороже. Днём он держал лицо спокойным и жёстким, сохраняя ледяное хладнокровие. Но каждый вечер он возвращался туда, где Ли Юн встречала его жарким взглядом — и всё внутри степного волка оттаивало.

Лето в этом году выдалось сухим и горячим. По утрам над ставкой вился сизый дым — женщины жгли старый конский кизяк, подмешивая к нему сушёную полынь, чтобы дымом гнать гнус и злых духов прочь. Горький запах забивался в волосы, цеплялся за войлок шатров. Лошади линяли — зимний густой волос лез клочьями под гривой и на боках, оставляя светлые пучки на земле и колючках. Пастухи вычёсывали их длинными гребнями или просто руками, чтобы звери скорее сбросили старую шерсть перед жарой. Молодые жеребцы били копытами по утоптанной земле и ржали друг на друга через загородки. А вместе с летним солнцем в стан стекались вести — от пастухов, купцов и охотников.

Вестник из Согда вернулся в полдень — грязный с дороги, губы потрескались от пыли. Видно было, торопился. Кюль-Барыс провёл его прямо к шатру кагана.

— Каган, — сказал гонец, низко склонившись. — Ты велел разузнать. Вардман. Так его звали у них. Парень был простой, из рода лавочников. Говорят — добрый был, тихий. Слуги шепчутся, что на Гизем он смотрел горящими глазами, будто солнце на весеннюю траву. А та будто бы называла его женихом. Сама провожала его у караванной дороги. Говорят — вёз её подруге в ставку гостинцы.

Гонец вытер губы тыльной стороной ладони и поднял взгляд:

— Те, что знают, говорят: простак был, влюблённый, как жеребёнок. Но зла в нём не было.

Баянчур не проронил ни слова. Гонец заговорил снова, коротко сообщив:

— Есть ещё весть: Гизем с Кюль-Тегином едут обратно.

И почти сразу добавил, чуть переводя дыхание:

— Я потому и гнал коня, каган. Будут в стане завтра. Слух в Согде такой: мол, хотят почтить память твоего отца и воздать тебе честь, как новому кагану.

Тишина натянулась, как тетива.

— Пусть приходят, — глухо сказал Баянчур и махнул рукой, отпуская гонца.

Затем повернулся к Кюль-Барысу:

— Зови всех воевод ко мне. И сам приходи — с теми, кому готов вверить свою жизнь.

Каган задержал взгляд на друге и наставнике, что стоял напротив — твёрдый и надёжный, как скала, и добавил:

— Объяви: завтра будет общий совет Каганата. Пусть все старейшины придут. Все.