Чтение онлайн

А тут откуда ни возьмись калика [202] перехожий. Спросил, куда обоз следует, хлебца у татки позычил — вот тебе и новый знакомый. Если по разговору судить, родом он вышел из полещуков [203] , а видом самый что ни на есть подоляк [204] : роста среднего, голова круглая, нос бульбою, назади длинные волосья — хоч косу заплетай. И свита на нем серая, и шитье на рубахе красное, и постолы кроены в обтяжку. Ничего приметного в нем нет. Глянешь и не запомнишь. А зовут Грицем Куйкой.

И снова шагают по обочине два беседчика. Гапке с Химкою не до них — своими пересудами заняты. Параска, покормив грудью Нестирку, долго люляет его на руках. Потом, сонного укладывает в скрыню и, привалившись к ней, сама утомленно закрывает глаза. Ненька то и дело хлопает вожжами. Не в ее силах удержать татку возле себя. Вот и сердится, характер показывает. А ему хоть бы что. Шагает себе, не зная усталости.

Поначалу Куйка и татка о погоде говорили, о ценах и видах на урожай. Потом Куйка поведал, откуда и куда путь держит, а татка ему в ответ о себе все без утайки выложил. Оба остались довольны друг другом. Еще и пошутили: вот-де пришел Великий Пост с чистым понедельником, назва ему — Вытрясай блины, а Куйке с таткой и вытрясать нечего — жизнь приучила их поститься, не только в пишне свято [205] , но и между ними.

— А кажуть, — вдруг вспомнил татка, — Що ув тим роки [206] бачили у чкркасив царенку Димитрю, який вид москальского господаря на наший Вукраине поховался. Мов цей царенок Димитря ув Великий пост на козацким кружале мясо ив. Хиба ж це православна людина?

— Брешуть! — решительно осек его Куйка. — Ось тоби криж, брешуть! — и, перекрестившись истово, добавил: — Я краще знаю.

— А ну послухаемо…

И затеялся у них разговор о беглом царевиче Димитрии. По словам Куйки, мешал царский хлопец худородному Бориске Годунову на трон сесть, тот и замыслил умертвить его. Да прошибся в нужный час, не того на небо отправил. Тринадцать лет с тех пор минуло. Вырос царенок. Чтобы живот свой спасти, в монастырь удалился. Да шила в торбе не сховати. Превелико умен, истов в вере христовой и на письмо церковное способен оказался. За то и попал на Москву в Чудов монастырь, чуть ли не в логово самозванца Бориски. Там и попал на глаза его людям. Пришлось царевичу поспешать вон. Решил идти в святые земли ко гробу господню, дабы вразумиться и укрепиться в невольном иночестве своем. Путь его лежал через Киев. Не ведая, кто перед ним, приютил его игумен Печерского монастыря, да возблагодарит его Бог за похвальное деяние! Однако душевные и телесные потрясения так источили царевича Димитрия, что он слег в горячке. Чувствуя близкую погибель, открылся он настоятелю Киево- Печерскому, и сразу ему полегчало. А все потому, что свыше царевичу вразумление пришло, де ждет его трон, на котором отец его Иоанн Васильевич Грозный сидел, а после кроткий брат Федор Иоаннович. Некому стало о народе русийском радеть, некому бояр да дворян да их прихлебников на воровстве и властолюбии уличить, на место поставить, некому остановить бедствия, голод, разбои и бесстыдства кромешные, которые обуяли могучую допреж державу. И восстал тогда царевич Димитрий со смертного одра, изреча: дай, Боже, мне сил и умения на Христово дело; иду остановить в народе своем бесовский заколот [207] ! Вот как оно было! Не по своей воле сошел царевич Димитрий с прежней стези, а дабы исполнить предназначение свое. В разных землях успел он побывать, заявляя о своих правах. Сейчас в Речи Посполитой. Там его истинность подтвердили многие достоименитые москали. Силы у восходящего царя с каждым днем множатся. Был он и у черкас, это правда, но не для скверны, а для просветления. Мог ли он скоромничать с казаками в Великий Пост, собирая под свои знамена православных?

— Ни, — согласился с паломником татка, — Позаочи усе що хоч сказати можливо, — он умолк, обдумывая услышанное. — Виходе, цар у москалв в поганий?

— Ще який поганий! — подтвердил Куйка, и ну лаять московского царя. Послушать его, так других таких вурдалаков-господарей и на свете не было.

— А панотец Фалалей друге кажеть, — вдруг вспомнил татка. — Погане дило, коли господари скубутся [208] . Краще бути пид однею царской рукой. Тоди усим целище буде.

— Ось и треба, щоб Димитрий тею рукой став! — ловко подхватил его слова Куйка. — Вона у його добрячая. Инше [209] сидиги усим пид рукою зломиснего щупака [210] Бориски…

Поначалу татка возражал, де не хлопское это дело — в царские дела мешаться. Чем меньше знаешь, тем легче жить. Хоть и под щупаком, зато без всеобщего людоубийства. Но Куйка сумел-таки убедить его, что без двобия [211] между самозванным царем Бориской и чистородным царевичем Димитрием мира и процветания Московской Руси не будет.

— Мабуть, и справди кажеш, — поддался на его резоны татка. — До милосердного царя и Бог милостив. Нехай буде Димитрий, якщо вин родовий цар.

Как будто в его власти выбирать царей на державу…

Как и предрек старец Фалалей, порубежные заставы обоз миновал безо всяких помех. В Моравске монастырский купщик выгодно продал четыре воза отборной пшеницы, а взамен наторговал всякой всячины, которая в изобилии оседает в таких вот перекладных торговых городах. Здесь можно задешево купить драгоценные каменья из Индии и Аравии, золотошвейные ткани и ковры из Персии, ладон, шафран, фимиам и многие другие диковины. Всё это есть и в Киеве, да по уставу Межигорского монастыря община может вывозить на дальние и ближние ярмарки лишь то, что произведено в ее землях. Однако в уставе нет запрета прикупать в пути заморские товары. Вот игумен обоза Диомид и решил явиться на Волок Ламский не только с пшеницей, медом, воском, маслом, кожами, красильной пылью, но и с изделиями чужестранцев. А поскольку Великий Пост не время для ярмарок, нашел через своего купщика тайные пути к моравским купцам. Главное для него с прибылью в Межигорскую обитель вернуться, а на чем та прибыль взята, владыка не спросит. Монастырский келарь уже стар. Вот и целит Диомид на его место.

Обозным людям тоже хорошо: можно отоспаться, похлебать горяченького, смыть с себя дорожную грязь. И лошадям роздых. У них впереди еще сотни верст.

Пока обоз двигался к Моравску, Гриц Куйка не отставал от брички Обросимов, а в Моравске исчез, слова не сказав. Был и нет его.

Даренка обрадовалась: ну наконец-то отцепился от татки этот чертобрех! Совсем голову ему задурил. Слава Богу, никто их речи не подслушал да не заявил на них донос.

Но радость ее продолжалась не долго.

Верст за пять до Чернигова нагнал обоз одинокого странника. На нем был потертый армяк, собачья шапка и замызганные лапти. В правой руке дорожный посох, в левой — лямка заплечной торбы.

Дождавшись, когда бричка Обросимов поравнялась с ним, странник спросил:

— Як ся маеш [212] , Павлусь?

— Ба! Старый знаёмый! — не без труда узнал его татка и добавил с неприязнью: — Иш виридився, мов индик черниговский!

— А ти ув Чернигови хоч раз був? — не обиделся на него Гриц Куйка. — Видкиля тоби знати, яка виглядка у черниговских индикив? Краше ходи до мене. Побалакаем.

Не сразу, но выманил-таки татку из брички. По словам Куйки, он и не думал никуда исчезать. Так получилось. Встретил на майдане [213] у церкви знакомого чумака, который пригнал из Кочубеева [214] маджи [215] с солью. Разговорились. Хлебнули горилки. Решили побаниться. Там Куйке одяг и подменили. Не станешь же вертаться в обоз в чужом армяке? Вот и отправился он дальше сам собою.

Отмяк татка, поверил Грицю. Снова зашагали они рядом. Да не долго на этот раз теревенькали. Откуда ни возьмись, набежал дозорный разъезд черниговского воеводы Кашина-Оболенского. Ни слова не говоря, спешились казаки и ну сгонять обозных людей в одно место. А там однорукий полусотник нетерпеливо похаживает, короткой татарской плетью играет. Она у него толстая, круглая, без спуска, а в черене — нож. Его по оголовку чеканной рукоятки видать.

Сунулся было к полусотнику обозный игумен Диомид, но тот на его проезжие бумаги и глядеть не стал.

— Отсядь, старче, не мешай сыск делать! Знаю я, как эти грамотки пишутся. Живые глаза зорче мертвых буковок, как думаешь? Вот мы сейчас через них и пропустим твоих людишек.

По его знаку привели казаки прекрасную лицом, но грубую телесами молодку, поставили рядом со своим грозным начальником. Потом притащили истерзанного старика с веревкой на шее. Он ничего вокруг не видел, только плеть в любовно сжимающей ее руке.

— Не на меня пялься, пес шелудивый! — ожег его взглядом полусотник. — На них! — он ткнул нагайкой в сторону стабунившихся обозников. — Коли до вечера не изловим израдцев [216] , пеняй на себя! — обратным движением он хватил плетью молодку: — И ты, дура-баба, зри! Умела упустить вора, умей и сыскать. Не то выжму я тебя до ребрышков, усолю, как воблу.

— Ежели тебя самого… до тех пор… не усолят, — едва ворочая синими губами, вымолвила та. — Оченно ты… на расправу… жаден… Князь Кашин… за такое не пожалует.