Чтение онлайн

— Ничего, как-нибудь оправдаюсь, — ухмыльнулся полусотник. — Я за него руку положил, — и скомандовал: — На-чи-най!

Казаки вытолкнули вперед одного возчика, потом другого, третьего. Доказные послухи [217] ощупывали каждого воспаленными глазами, переглядывались, отрицательно качали головами.

Дожидаясь своей очереди, Павлусь Обросима поинтересовался у молоденького казака:

— Будь ласка, почесний пане, выдновидай мени, шо за людив ви шукаете?

Казак не сразу сообразил, кого этот монастырский мужичонка навеличивает почтенным господином, а когда понял, исполнился собственной важности. А что? Для служилых он, может, и правда, Ванька-На-Побегушках, а для этого трухлявца самый что ни на есть Пане-Казак.

Помолчав для порядка, он уронил вполголоса:

— Лазутчиков с литовского верху ловим. От самозванца-расстриги на Донец крадутся… Но это не твоего ума дело. Понял?

— Ще б не зрозумити, — подтвердил Обросима. — Тильки яки серед нас лазутчики? Отже хоч на мий жиночий гатунок [218] подивися…

Он оглянулся на свое семейство, а там посередке пристроился Гриц Куйка, да не сам по себе, а с Нестиркою на руках. Колысает его, будто сыночка. Когда он успел перенять его у Параски, Обросима и не заметил. Да и не в том печаль. Другое худо: за женские спины решил спрятаться Гриц, ребенка безвинного под дурную нагайку готов подставить. Честный калика так не поступит. А может он и не странник вовсе?

Засомневался Обросима, ан поздно: того, что сделано, назад не воротишь.

— Ось я и кажу, пане казак, — поспешил закруглиться он. — Воно б добре на нас думати, та некуди не годиться.

На его счастье казак на Куйку и внимания не обратил.

— А ну-ка, ступайте на дозор! — велел он. — Да поживее.

И они прошли без помех — сперва мимо старика и молодки, потом мимо грозного полусотника.

Оглянувшись на опасное место, Куйка не удержался и слепил шутку:

— Торох-горох, вимолотили — квасоля!

А у самого губы дрожат и лоб в холодной испарине.

Рано обрадовался Куйка. Пропустив обозных людей через доказных послухов, полусотник велел настоятелю Диомиду:

— Теперь ты гляди, старче! Нет ли чужих в твоем стаде? Хорошенько гляди, не прокинься по глупости. Сдается мне, не одни овцы здесь, — и вдруг погрозил пустым рукавом: — Ну?! Показывай! Потом поздно будет!

Вздрогнул Диомид, словно от удара, и повел перстами в сторону помертвевшего Куйки. А тот притиснул к себе Нестирку и не выпускает. Едва отцепили.

— Чей щенок? — рявкнул полусотник.

— Мий! — с надеждой воззрилась на него Параска. — Нехай вернуть мени мого синочку. Вин же плаче.

— Всыпать ей пять плетей! Чтобы впредь не давала дитя в чужие руки… А этого приблуду обыскать. Посмотрим, что за зверь попался.

Молоденький пан-казак бросился протряхивать Куйку. Пусть другие бабу в плети берут. С него и обыска за глаза хватит.

Однако нашелся охотник и на кнутобойство. Притулил он Параску к придорожному дубу, стянул петлей руки за стволом, задрал запаску [219] . Долго примеривался, зато и ожег со всей силы. Но не Параску, а старца Фалалея. Никто и не заметил, как он успел под плеть подставиться.

— Ваш отец диавол! — зарокотал старец своим громоподобным голосом. — И ви хотити сповнювати похити витця вашего… Бьете матерь пестующую и незаступную. Навищо бьете?

Опешили казаки, смотрят на старца с испугом. А он снял путы с рук Параски и встал на ее место с высоко поднятым крестом:

— Сим крижем Иисус Христос поборював диавола и спас усих нас вид вечной смерти. Помолимось же йому, братие, очистимось вид грехив наших. Повторяйте за мной: К Тебе, Владико Человеколюбче, прибегаю, и на дила Твоя подвизаюся Милосердием Твоим. И Молюся Тоби: помози ми на увсякое вримя, и диавольскаго поспешения, и спаси мя, и введи ув царство Твое вечное…

— Не мешай, монах! — первым опомнился полусотник. — Дела наши не злей меча, коим охраняется престол московский. Царь от Бога, а мы от царя. Им ведомы грехи наши.

— Слово е меч господен, — возразил ему Фалалей. — Им и казни!

— Диавол також словом силен. Хочешь убедиться? А давай! — заядло предложил полусотник. Он подозвал молодого досмотрщика, того самого, которого Обросима павеличил паном-казаком. — Объяви-ка борзо, что успел сыскать на догляде.

— Два рубля с гривною в серебре, — не без гордости за свою расторопность начал перечислять тот. — Да три на десять литовских гроша ценою пять на шестьдесят русийских копеек в серебре же, да один шеляг [220] порубанный надвое. Он его в лаптинах прятал.

— Все слыхали? — обвел взглядом обозников полусотник.

— Усе, — посыпались в ответ нестройные голоса.

— А перед вами прикинулся убогим странником. Ну так вот. Кто поможет уличить его в тайных умыслах противу законного государя нашего Бориса Федоровича, немедля получит третью долю.

— Я допомогу! — выступил вперед возчик с хлебной маджи, которая шла следом за бричкой Обросимов.

Полусотник торжествующе зыркнул на Фалалея и велел обознику:

— Выкладывай, что знаешь, и получай мзду. Да побыстрей у меня!

— Я зараз! — суетливо зачастил тот. — Дуже оцей чоловик Куйка на царя харкав. А самозванця Митрю до небис похвалив.

— Перед тобой?

— Ни. Перед Павлусем Обросимой.

— Это который?

— А ось цей, — указал обозник. — А це його дочка, — кивнул он на Параску, которая дала сынишке грудь, чтобы хоть как- то успокоить его.

— Продолжай.

— От я и кажу. Обидва биля [221] моей маджи ступали, та й балакали миж собой. Ось я и чув.

— Обросима тоже харкал?

— Ни памятаю.

— А ты вспомни! — в голосе полусотника плеснулась угроза.

— Мабуть, трохи було. Той скаже, а вин довирчий, возьме теж и повторяе.

— Почему сразу не донес? Выходит, ты с ними заодно?

— Ни, вельможний пан, ни! У мени ув думках завжди цар!

— Всегда, говоришь? Вот мы сей час и проверим, — полусотник мигнул кнутобою: — Отдай-ка ему свою плеть.

— Смилуйся, добродию, — попятился за возы доносчик. — Не можу… Це не мое дило.