Чтение онлайн

– Тише, Конда. Тише! Да. Я была ондео с голубыми волосами.

– Это выше моих сил, – сказал он, смеясь. – Иди ко мне, любовь моя.

– Ты смеёшься или плачешь? – спросила Аяна, потому что он уткнулся ей в плечо, а его плечи вздрагивали.

– И то, и другое. Это жестоко, очень жестоко, но это правда. Ты пришла ко мне, как ондео. Я ведь думал, что я окончательно схожу с ума, ещё больше, чем про меня тут говорят, – сказал он, слегка отодвигаясь и заглядывая ей в глаза. – Ты знаешь, что я ходил на "Риодете" вдоль побережья?

– Нет. Я вообще мало что знаю о том, что с тобой было.

– Я столько раз пытался сбежать и столько тут чудил, что Орман с Пулатом решили дать мне некоторую, так скажем, свободу. Орман отправил меня на "Риодет", который возит до Дакрии медь, что Пулат закупает в Койте. Я там по большей части, конечно, пугал людей или сидел в трюме, погружаясь то ли в сон, то ли в размышления без конца и края, в которых мир был таким, каким мне хотелось бы его видеть, но, тем не менее, у меня была иллюзия хоть какой-то свободы. Я приезжал в конце апреля на один день, и мне опять... мне опять привели её...

– Айлери.

– Да... я разбушевался и сбежал, напугав её, и вернулся на "Риодет". Мы сходили в Дакрию, сгрузили там медь и вернулись двадцатого июля, и прямо в порту я услышал эти дикие байки о деве ондео, которая приходила разыскивать кого-то с "Фидиндо". Аяна, у тебя правда были голубые волосы?

– Правда. Я выступала в труппе бродячего театра, и Нелит Анвер родился именно в фургоне Кадиара. Я изображала настоящую кирью в почти настоящих атласных туфельках, только сделанных из моей удобной обуви, и якобы дорогом платье, которое на самом деле было древним, как все ваши трактаты. А ещё я играла там мстящий дух девы ондео, которая забирала душу предавшего её любимого в свою кемандже. "Погибла я, с собой забрав его дитя, а он забыл меня всего лишь год спустя. Презрел души моей страдания он так, что ясно стало: для него мы – лишь пустяк". Я выступала с кемандже, а потом с синими волосами пришла в порт искать "Фидиндо". Видимо, так слухи и распространились... Я расспрашивала в начале апреля.

Конда порывисто встал, подошёл к кроватке Кимата и сел рядом. Он сидел и смотрел на лицо сына, а Аяна смотрела на него, на вязь пепельных символов на голых исхудавших плечах, и тишина повисла в комнате, нарушаемая лишь шорохом промасленной бумаги под ветерком на площадке перед окном и сонным сопением Кимата в уголке у двери. Аяна повернулась на бок и следила за ними, потом Конда вернулся к ней на кровать и лёг рядом.

– Вы для меня не пустяк. Аяна, я даже подумать не мог. Если бы я хотя бы догадывался, я бы не сдался, не опустил руки. Я бы достроил "Айэне" и добрался до тебя. Догнал бы, в конце концов, тебя на пути...

– Как? – изумилась Аяна. – Ты назвал корабль моим именем?

– Да. А как иначе? Сокровище пути. Ты моё сокровище, а он – моя драгоценность, – Конда посмотрел на кроватку. – Я не думал, что после меня останется хоть что-то, но ты подарила мне надежду и вернула мне мечту. Я оживаю. У меня есть, ради чего жить. Правда, я до сих пор боюсь моргнуть... Аяна, что с твоими документами? Я говорил с Иллирой, но она путается.

– Бинот написал мне попечительский лист, доверенность, рекомендации и отправил запрос на регистрацию рода. Мне нужно будет прийти с семерыми свидетелями и поклясться, надев бороду, что у меня нет рода на этой земле. Правда, у меня нет никаких других документов, ни Фадо, ни любых других, только одна рекомендация из деревни возле Тэно... И я не знаю, как вообще это всё делается. Я вообще уже сомневаюсь, что это возможно. Запрос отправляли ещё в апреле, а завтра уже август, и ничего так и не происходит.

– Поцелуй меня, пока ты без этой своей странной бороды. Ты не знаешь, зато я знаю. А если что-то не знаю, придумаю на месте. Всё возможно, любовь моя, ондео, если мы этого захотим. Какое родовое имя ты выбрала?

– Мне подарил его мой друг, тот, что писал пьесы для труппы. Он сказал, моё имя – Нелит.

Конда медленно придвинулся к ней, взял за подбородок, заглядывая в глаза, и поцеловал.

– Ты в очередной раз изумляешь меня. Где ты нашла таких друзей? Твой друг – толкователь пророчеств? Ондео, а теперь и свет во тьме...

– Что? Что ты имеешь в виду?

– Он подарил тебе родовое имя, которое означает "Свет во тьме". Не-лит. Тьма, озарённая светом.

– Я думала, темнота – это "омэ".

– Это не та темнота. "омэ" и "ома" – это туман или мгла. А "нок" и её производное в сложных словах "не" – это вечная ночь, лежащая за порогом жизни и отрицающая её. Это связано ещё и с понятием вечной ночи и зимы, которая наступила после того, как тело дракона упало на мир, погасив солнце на долгие годы. Когда небо очистилось, первым, что проросло и зацвело в мире, были лозы нокты. Нок-та. "Нок" и "тафие". Ростки из темноты. Почему тут всё ею увито, как думаешь? Нокта – символ того, что скрепляет камни, символ победившей любви к жизни, пробуждающейся из мрака, которая расцветает весной, и аромат её сильнее всего по ночам, а знаешь, почему?

– Я вижу это у тебя в глазах. Но сейчас уже почти утро.

– Я думаю, сейчас ещё ночь. Ты не переубедишь меня.

Его кожа была горячей, такой же, как она помнила. Он лежал, обнимая её, прижимаясь к её виску, и тёмная борода щекотала шею, перепутываясь с её волосами. Птички пасси за окном начинали свою утреннюю возню, но шевелиться не хотелось, хотя Аяне постепенно становилось жарко.

– Ты пахнешь, как и прежде, – прошептал он ей прямо в ухо. – Так же, но немного иначе. Ты знаешь, что со мной было из-за этого запаха?

– Нет, – прошептала Аяна, почёсывая ключицу, в которую упирались колючие волоски его бороды. – Что?

– Я вернулся на Венеалме и после всех этих баек про ондео понял, что опять... дурею, поэтому, от греха, выехал из города, чтобы проветриться и не натворить дел. За городом я увидел странного человека на лошади, который нёсся без седла и поводьев в жарком мареве, в зелёном камзоле, и хотел догнать, но Арчелл остановил меня, потому что решил, что у меня опять припадок. Я и сам так решил.

– Около рощ олли? – спросила Аяна, поворачиваясь к нему. – Несколько дней назад? Это была я. Я собирала полынь, чтобы сплести ошейник для Ишке. У него были блохи.

– Я и вспомнил тебя. У нас никто не ездит без поводьев и седла. Я вернулся в дом Пулата и зашёл в свою комнату, и там почувствовал тот запах, который был у вас в доме, им у вас пахли все простыни и подушки, а ещё – твой собственный, вот этот, который я сейчас вдыхаю. Я думал, что безумие окончательно поглощает меня.

– До того, как поехать за полынью, я заходила к Мирату, но мы чуть не наткнулись на каких-то кирио в коридоре. Като втолкнул меня в твою комнату. Я потому и зашла туда же вчера... Я была в твоей рубашке. Като спросил, чем от меня так несёт. Тут многим не нравится этот запах... Я искала духи, напоминающие о доме, но тут у вас совсем другие запахи. И похожего на твой я тоже не нашла. Я хранила твою рубашку под струнами кемандже, приглушая громкость звука, а рядом лежала ветка купресы.

– Думаю, после стольких лет эта рубашка не моя, а твоя.

– Она мне очень велика. Согласна считать её нашей.

– Ладно. Наша. Мне она тоже теперь велика... Пока. Я затосковал тогда. А через несколько дней, в свой день рождения, я снова зашёл в тот дом, в ту комнату, взять какую-нибудь любую книгу, чтобы перечитать, пока мы будем в море. Мне было так тоскливо, что не рассказать словами. Я лёг на пол и лежал на сквозняке, думая, как бы я хотел, чтобы ты пришла на этот мой день рождения и взяла меня за руку, показав направление, потому что я был во тьме. И тут ветер принёс мне песню, которая звала меня, звала и плакала. Я сидел, так же оплакивая свой рассудок, потому что она доносилась из комнат... из её комнат. Музыка причиняла боль, и я не выдержал и решил, что в последний раз поверю себе, и если всё в очередной раз окажется неправдой, то просто позволю тьме сомкнуться... Я пошёл туда, и Арчелл не смог меня удержать, хотя и пытался, только разозлил. Я зашёл и увидел и узнал нашу рубашку, и не поверил своим глазам, и кемандже, а ещё почувствовал запах твоего дома и перестал соображать вообще. Прости за это. – Конда осторожно коснулся зеленоватых пятен на её плечах. – Я был не в себе. Я не следил за своей силой. Я сначала хотел схватить тебя и унести к себе, но вдруг услышал голос разума, который сказал мне: "Что ты творишь, балбесина". Клянусь, я не знаю, откуда у меня в голове взялось это странное слово, но разум проснулся наконец. И я ушёл, ничего не сказав Арчеллу. Вернее, я сказал, что у меня очередное видение. Он не видел тебя в той каморке. Но он не будет болтать. Аяна, мне нужно идти. Я хочу заняться домом на Венеалме и твоими документами. Мне нужно подумать, что делать. У меня уже чешутся руки сделать хоть что-то, что никому не навредит.