Чтение онлайн

– Да. У Пулата есть сестра, Анеит. Она замужем за Атар Орманом. У Ормана есть брат, Атар Оста. он отец Мирата, и ещё одна сестра, Шэла. Их отец, Атар Руват, является братом Пало и Айвэл, которая не Атар, потому что вышла замуж за Салке Атамо. Её сын – Салке Исар, а внук...

– Внук – Верделл, – сказала Аяна, с закрытыми глазами рисуя пальцами на его груди линии родства, чтобы не запутаться. – Погоди...

Она распахнула глаза.

– Атар Воло... Воло! – воскликнула она. – Он спустился к нам на лодку с фонарём в зубах, а потом сказал это!

Конда вздохнул и хмуро кивнул.

– Он сын Ормана.

– Это многое проясняет, – сказала Аяна. – Когда знаешь, что Орман заставляет слуг прятаться, то даже Воло не кажется таким уж... Странным.

– Я не хочу говорить о нём. И странным тут считают скорее меня, – сказал Конда. – Если откровенно, меня сильно обидело, с какой лёгкостью Пулат отказался от меня, узнав, что я не дам ему наследника рода. Но мне не давали права на эту обиду, говоря, что я странный, раз не понимаю, что кровь превыше всего.

Он снова обхватил Аяну руками, сплетая пальцы за её спиной.

– Мне вообще много чего говорили. Мне говорили, что любовь – это блажь, что плотские желания – это неправильно, и я должен подавлять их в себе. Что я должен сдерживать свои порывы, не показывать печали, уныния или слёз, что я не должен быть легкомысленным, увлекаться игрой и шутить, а ещё давать излишнюю свободу или власть над собой тем, кто может пригодиться в жизни. Делиться сведениями, которые можно выгодно продать. Что мечты – это пустое, и что я слишком мягкий по отношению к людям. А ещё мне говорили, что я не должен просто чувствовать, потому что это не имеет смысла, что нужно быть рациональным, быть серьёзным.

– Если бы ты пришёл ко мне таким, даже твой запах, который лишает меня рассудка, не помог бы, Конда, – покачала головой Аяна.

– Да. Я пытался измениться и стать правильным. Иногда мне даже казалось, что получается изображать из себя того, кем меня ожидают увидеть. Меня упрекали, а потом я увидел тебя, и в тебе было всё, что порицали во мне, называя порочным. Но ты не была порочной. Ты была как вода, прозрачная и чистая, и на твоём лице был такой восторг при виде той сине-зелёной седы! Такой был у меня в душе, когда я впервые приехал в Нанкэ, ещё не навигатором, а юнгой, будущим помощником казначея. Я зашёл на склад тканей, и увидел там... мир красок и цвета. Лаудет, который был тогда казначеем на "Фидиндо", нахмурился и сказал, что я не о том думаю. Мне говорили, что я должен разбирать смысл древней арнайской поэзии, представляешь? Я сидел и выписывал из этих туманных зыбких картин, дрожащих над страницами, точные значения устойчивых фраз... И тут я вдруг вижу тебя, воплощение чистоты, будто вытканное из тумана, что встаёт над морем. Но ты не боишься и не стыдишься того, что страстно желаешь меня, не называешь моё желание порочным, мои мысли – неправильными. Ездишь без седла, будто слившись со своим громадным серым конём, как древнее существо из сказаний, и без сомнений приходишь на мой зов, оставляя кровь на снегу, прямо говоришь о том, чего боишься, и просто чувствуешь, не рассуждая, а ещё дерзишь и командуешь, и дразнишь, дразнишь...

– Я делала это не нарочно, – прошептала Аяна. – Я как-то пыталась делать это нарочно, но ты не отвечал.

– Если бы ты знала, чего мне это стоило, – усмехнулся Конда. – Ох, если бы ты знала!

– Можешь отомстить мне за те мучения, не сдерживаясь. Теперь я рядом. Я достаточно близко?

– Нет.

Пламя светильника тихонько колебалось под стеклянным колпаком, пытаясь лизнуть закопчённое отверстие в его куполе, и создавало сферу света, границы которой были неразличимо рассеяны, поглощены сумраком маленькой комнаты на втором этаже домика на улице Венеалме, а низ этой сферы расплескался пятном жёлто-оранжевого жидкого жгучего огня на небольшом столе. Тишина за окном изредка нарушалась криками какой-то ночной птицы, да ещё сверчок под крышей перекликался иногда с тем, что отзывался ему от очага, и пальцы Конды были чуткими, как на грифе кемандже, а в глазах плескалась звёздная тьма, там, прямо за отражением огня.

– Конда, я хотела поговорить с тобой об Айлери.

– Я знал, что этот момент наступит. Я видел, что он наступил, по твоему лицу, до того, как ты сказала.

– Да. Мы вчера гуляли по парку, смеялись и веселились, и я вспоминала её... как она сидит в комнатах целыми днями. А ещё она боится тебя.

– Меня многие теперь боятся. Я немало натворил тут.

– Она боится, что ты снова придёшь, или что её опять приведут к тебе. Она спрашивала, что ей нужно сделать, чтобы зачать дитя, и чтобы ты больше не приходил.

– Мне сейчас невыносимо больно это слышать. Я очень виноват перед ней. Айи, я не запрещаю ей выходить. Если быть честным, всё наше общение свелось к тому, что я орал на неё и пугал. Это Орман ждёт... подтверждения брака, понимаешь? Он пытается жить в полном соответствии с традициями и обычаями.

– Почему он живёт в доме Пулата?

– Они кровники... Они клялись в верности друг другу, когда Орман женился на Анеит. Пока Пулата нет, а я был... в том состоянии, он остался следить за делами.

– Ты можешь что-нибудь сделать, чтобы ей хотя бы разрешили выходить в парк или сад? Мы с Гели отсылали ей просьбу о визите, потому что её капойо – подруга Гели, но ответа не пришло.

– Просто все заняты мной и тем, что я натворил. Наверное, из-за этого. Да, я разберусь.

– Мне кажется, тебе надо извиниться перед ней. И сказать, что ты не будешь больше пугать её. Иначе, если всё будет так, как ты сказал, она целый год ещё проведёт в этом страхе.

– Я знаю, – сказал Конда, закрывая глаза и утыкаясь в волосы Аяны носом. – Боюсь напугать её ещё больше своим приходом. Мне нужно собраться с духом и сделать это.

– А ещё нам с тобой надо быть осторожнее. Я очень хочу посмотреть в глаза лекарю, который объявил тебя бесплодным.

– Ох. Он, скорее всего, уже топчет траву лейпона, – сказал Конда. – Он был очень старым.

– Я уже отчаялась понять, почему тут у вас считают старыми кого попало, – вздохнула Аяна, положив большой палец на уголок губ Конды. – Почему ты говоришь, что ты находишься на середине жизни? Ты всего на десять лет старше меня.

– Когда я уже бегал и искал ключ от знаний, тебя ещё даже на свете не было.

– Да. Я родилась почти на целый год позже. Это не значит, что ты старый. Сколько лет было тому лекарю?

– Он был седой.

– Кто бы говорил, – укоризненно улыбнулась Аяна, гладя его виски.

– Это другое. Это оттого, что меня разлучили с моей душой и моим сердцем, которое я отыскал на другом краю света, принеся в жертву болезни и шторму своих товарищей на этом тернистом пути. Ты видела, во что я превратился. В грязного, нечёсаного безумца, который всё портил и женился по пьяни. Тот гватре был как Пулат сейчас, а Пулату больше шестидесяти.

– Тогда я посмотрю ему в глаза, когда сойду в лейпон.

– Ты не сойдёшь в лейпон, любовь моя. Мы пойдём вместе, куда угодно, куда ты решишь. Просто я сделаю это чуть раньше.

– Я пойду за тобой, куда бы ты ни попал, и верну обратно, чтобы ты не скучал там в ожидании меня. Неважно, что это будет, долина духов, оуран, лейпон, ваш, кутарский или чей-либо ещё.

Конда рассмеялся.

– У нас есть древнее сказание о юноше, который пытался вернуть душу любимой из лейпона. Она попала туда за то, что пошла против воли родителей и из-за того, что убила себя, когда их разлучили. "Из тьмы, где жизни нет, вернуться я посмел, нарушив дважды закон, что нам назначила судьба. Биенье сердца не уняв, сошёл туда, куда лишь мёртвому дорога предначертана: уйти, не возвращаясь. Вернулся к свету я, ведя с собою ту, что рано потерял. Но с каждым шагом всё гаснет призрачный, бесплотный дух её..."