Чтение онлайн

И совсем неожиданно с его сознанием произошли какие-то странные изменения, и он…медленно прикоснулся к ее губам. Нежно, мягко, так как и сам от себя не ожидал, он упивался ее прекрасными устами, пил из источника блаженства, пьянел от странного ощущения, сродни страсти, но более легкого и полного…любви? Генриетта поддавалась каждому его движению, как воск, разливаясь меж его рук. Она чувствовала то же, что и он, она была счастлива, они оба сейчас были в стране, в которую не каждому открыт доступ. Там, куда зачастую многим вход заказан… Но им было даровано право познать и насладиться радостью, счастьем, блаженством, которое дарует взаимное пылкое чувство, зовущееся любовью. И они отдавались ей без остатка. Человек и вампир. Странно, как таковое могло даже не всплыть в подсознании. Только не сейчас, только не с ними. Им казалось, что они парят под облаками, над всей суетой обычной и рутинной жизни, поднимаясь все выше в смеющиеся облака, которые любовно принимают их в свои объятья.

Он закрывал глаза и погружался в пучину невысказанных грез и фантазий, нет, даже не эротических, это было что-то совсем другое, оно пробуждало в его теле, сознании, в его разуме… чувство, словно к нему вернулась душа. То, чего навсегда лишается человек, превращенный в вампира. Он зажмурился еще крепче, как бы пытаясь задержать это мгновение, стараясь удержать его подольше, еще чуть-чуть, ну же! Навсегда! “Остановись мгновение! Ты прекрасно!” - в висках звучали слова Фауста, а окружающий мир давил своей реальностью. На самом деле в висках стучала кровь, а во рту клыки начинали занимать свое привычное место. Он резко отстранился, заметив на ее губах кровь. Он случайно, в порыве страсти потеряв контроль над собой, все же причинил ей вред. Но она улыбалась. Какой-то странной блаженной улыбкой. И он не сдержался: улыбнулся в ответ, обнажая белые красивые и что самое главное здоровые вампирские зубы. Больше не было нужды скрывать их, прятать свою сущность, и он впервые в жизни вдохнул свежий теплый воздух полной грудью, впервые в его вампирском существовании расправил плечи навстречу новой, полной иных сюрпризов жизни. Он улыбался жаркому солнцу, которое ненавидел, презирал…

Почему? Да все просто: он был иным, и хоть солнце уже многие века не досаждало вампирам (а, может, и никогда раньше до этого?), оно было символом, талисманом мира живых и смертных. Вампирский народ гнушался теплых и ласковых прикосновений газового монстра, как некоторые упыри величали величайшее благо не только человечества, но и тех же бессмертных. Ну, что они астрономию не изучали? Ну, где бы они жили, если бы солнца не стало? В какой солнечной системе? Вот же неучи…

– Я люблю тебя, - прошептала Генриетта, расплываясь в своей завораживающей улыбке, облизывая кровь с укушенной губы. Анри смутился. А события развивались по своей логической цепочке. И хоть сколько раз Анри задавался вопросом, почему до этого пресловутого дня он ни разу за все свое вампирское, да и человеческое (чего уж тут греха таит!) существование не знал, не понимал, да и попросту не задумывался о том, что же такое эта самая любовь. В те времена все, что требовалось, - это лишь удовлетворить потребность. Он вспоминал, встречались ли ему те рыцари, коих так часто описывали и его современники, и более поздние писатели. Доводилось ли ему хоть раз наблюдать за тем, как разворачиваются бескорыстные, страстные и всепоглощающие романы, так часто заканчивающиеся в книгах то трагично, то наоборот счастливо. Как-то странно получалось. То ли он был таким невнимательным, то ли все это было лишь воображением отдельно взятых личностей. Или, может, все дело заключалось в том, что он свою жизнь прожил в совсем ином мире, где и намека на подобную чувственность не было? Любовь… Любовь с первого взгляда…

Как же мало времени и мыслей он посвятил этим словам. Сколько времени он прожил в странном, бесцветном и однообразном мирке, в который, словно в капсулу, не проникал ни единый лучик солнца, зовущегося так страстно и в то же время так банально и заезжено: любовь. Он порой использовал это слово. Но зачем? Теперь он начинал понимать, что все его существование было каким-то ненастоящим. Словно он просидел в коробке все эти столетия, ограничиваясь лишь раскраской окружающих стенок своей тюрьмы. Ему казалось, что лишь сейчас он вышел из нее, встал во весь свой немаленький рост и впервые в жизни вдохнул полной грудью странное чувство, вскружившее ему голову.

У него было такое ощущение (почему именно это, Анри не взялся бы даже гадать, просто, оно само невольно пришло ему на ум), словно его тело - это мрачная Бастилия, которую штурмом начали брать настоящие чувства, пытаясь ворваться внутрь и освободить пленников, заточенных не по доброй воле в закромах его души. Любовь и радость атаковали, бросаясь свои хрупким телом на нерушимые стены его холодного сознания, как некогда народ бросался на аркебузы, дабы восторжествовала справедливость, и самая древняя мрачная тюрьма наконец-то открыла двери перед светлым и настоящим будущем. Анри стоял тогда невдалеке и наблюдал, как пала та каменная вековая твердыня, угнетающая разум и сердца французского народа. Сейчас, почему-то именно сейчас, ему вспомнилось, как он наблюдал тогда за происходящим во времена Французской революции, и ничего, ничегошеньки не чувствовал, лишь, как всегда, делал то, что должно. А ведь тогда такой поток этих самых чувств бурлил на улицах Парижа XVIII века, такая сила и мощь, словно ураган, проносились по брусчатым дорогам, сметая людей на своем пути, изымая их чувства и ощущения, не оставляя равнодушным ни единого прохожего. Он несся, словно подталкиваемый невидимым порывом ветра и вплетал все новые эмоции в общий венок настроения, сложенный из самых разных цветков: роз, тюльпанов, весенних нарциссов и подснежников, кои к июлю уже отцвели, оставив лишь легкий шлейф из воспоминаний об их ароматах и красоте, одуванчиков, распыляющих несмываемую желтую пыльцу…

А он тогда лишь стоял, словно каменная, глыба, о которую все эти элементы человеческого сознания разбивались, отбрасываемые назад силой удара о твердый предмет. И не мог он тогда заметить, что откинутые на десятки метров, они все же вновь вливались в общий поток, огибали его нерушимое сознание и с прежней силой и энергией устремлялись дальше, туда, где их ждали, туда, где они находили отклик, где черпали силу и вдохновение лететь без остановки, обволакивая собой новые и еще не тронутые эйфорией сердца. Тогда он всего это не видел. Но сейчас. В эти мгновения ему казалось, что он вернулся на столетия назад и ощутил вместе с остальными людьми, что значит по-настоящему радоваться, пить пьянящую и терпкую жидкость под названием жизнь.

Анри был счастлив. Впервые за все свое существование он ощутил всеми клетками тела, что он не мертвец, ходящий по земле, а живой человек, да-да, именно человек, а не вампир, что он тот, кто умеет чувствовать, жить, страдать, любить.

Очень быстро до него дошло осознание того, что он с ума сходит по этой девушке. Наверное, вот такой она и должна быть: первая настоящая и единственная на всю жизнь (или существование) любовь. Не менее скоро Анри понял, что готов ради своей избранницы на все, на все, кроме:

– Обрати меня, я хочу всегда быть с тобой. Пожалуйста.
– Она улыбалась.

– Ты хоть понимаешь, чего ты просишь?!
– в каком-то странном исступлении она лишь продолжала улыбаться и твердить одни и те же слова:

– Да, конечно. Понимаю. Согласна… - Он тянул сколько мог. Но когда уже и, правда, невмоготу стало, поддался на ее уговоры. Хорошо, что у нее оказался молодой и крепкий организм. Все прошло более или менее нормально. Она стала его женщиной навсегда. Его вампиршей. С того самого времени они и были вместе. Всегда. Ну, или почти. Иногда все же она не выдерживала… Но до последнего времени все как-то само собой устаканивалось, а вот в последний раз что-то пошло не так… Она не выдержала…

*

Он внезапно задумался о своем возрасте.

Почти 450-летний вампир. Шутка ли. Почти 450 лет. Он уже давно сбился со счета, еще когда ему стукнуло около двух столетий вампирского существования. Даже год своего рождения человеком на некоторое время позабыл. Приходилось сосредотачиваться, чтобы не ошибиться. А смысл? Зачем считать годы вампиру? Он же бессмертен… Так почему же сейчас ему внезапно показались такими схожими его возраст и время года, царящее вокруг него. Осень вампирского существования и та же золотая пора на дворе. Наверно, из-за этого он так в последнее время и полюбил часы, заполняющие самые депрессивные дни человеческой жизни. Ведь вампиру психологические расстройства неведомы. А потому Анри всячески наслаждался неприветной сентябрьской погодой, стараясь каждой клеткой своего нечеловеческого существа почувствовать прикосновение холодного, сырого, порой дурманящего дыхания осеннего настроения.

Вот и сейчас он намеренно надел в легкие вещи, позволяющие случайным порывам ветра проникать под неплотно прилегающую ткань, создавая эффект сквозняка. Сквозняка, врывающегося в незапертые оконные проемы и создающего сумбурный смерч из разбросанных по полу листков бумаги, которые кружатся в странном танце, словно под руководством дирижера современного модерного течения. Ну, не может же он ходить обнаженным, как некогда пещерные люди. А как хотелось. Как же люди вот так взяли и навсегда сами себя заперли в этом сковывающем движения и сознание скафандре, который отнял у них свободу? Этого он не понимал.

Однако жить приходилось по современным законам, а посему, хоть Анри уже и чувствовал себя чем-то вроде одного из пережитков прошлого, ему приходилось одеваться по-современному, следя за последними веяниями самой притязательной и самой капризной госпожи, которая когда-либо существовала в жизни общества и которую когда-либо встречал мировой бомонд. И имя ей, конечно же, мода. Ему приходилось интересоваться всеми тенденциями, предпочитал он, однако, не сильно выделяться из общей массы обычных людей. Приказ Фрейна был ясен и прост: “одеваться, как все, не высовываться, вести обычную человеческую жизнь, можно, такую, какую сейчас предпочитают современные франты; ни в коме случае, не привлекать к себе внимание, как к инакоодевающемуся; носить либо скромную и опрятную одежду, либо модную и дорогую, странное дело, но именно в этих двух случаях люди считают человека нормальным, все, что выходит за эти рамки, считается неприемлемым и таковым, кое вызывает сомнения и подозрения”. Сказано - сделано. Вот Анри и выбрал второй вариант. Почему? На это был очень простой ответ. Выбирал на самом деле не он, а выбор сделали за него.