Чтение онлайн

Поэтому даже в те дни, когда я, как каторжный, писал «Улыбку Бога», я, изнывая от желания соприкоснуться с реальной жизнью общества, удовлетворял его единственно дозволенным мне способом, а именно по утрам и вечерам от корки до корки прочитывал три газеты. (При этом мне неоднократно делали замечания: мол, если у тебя есть время читать газеты, ты лучше трать его на то, чтобы побыстрее написать книгу.) Но газеты, сколько и как внимательно их ни читай, не дают ощущения личного участия в реальной жизни общества, к тому же в них зачастую игнорируется то, что на самом деле очень важно. Как я уже писал, мне, к примеру, не было ничего известно о том, что японские финансовые круги так озабочены еврейской проблемой, пока мне не рассказал об этом Каваиси-младший. Тогда-то я и решил не отрываться от реальности, даже если это сократит срок, моей жизни, но пришлось отложить это решение до окончания работы над третьей книгой.

Однако госпожа Родительница с любовью и нежностью стала убеждать меня поберечься.

Поскольку Бог-Родитель, желая, чтобы я написал еще много книг, готов продлить срок моей жизни, то я — при условии, что буду заниматься любимым делом и избегать общения с миром, дабы не подвергать себя воздействию пыли, — наверняка доживу до полного человеческого возраста, то есть до ста пятидесяти лет, более того, Бог-Родитель с удовольствием дарует мне и двести лет жизни. Какая же это радость для нее, госпожи Родительницы, для ее материнского сердца!.. В этих ее словах звучала такая беззаветная любовь, какой я еще не знал, хотя и прожил в этом мире уже девяносто один год. «Вот она какова, материнская любовь», — думал я, вспоминая эти ее слова, и каждый раз чувствовал себя растроганным, глаза мои увлажнялись, благодарность переполняла сердце и я готов был отступиться от своего намерения, понимая, что просто не имею права предать ее ожидания.

Тем не менее, проведя в мучительных раздумьях два-три дня, я все-таки решил поступить по-своему.

Моим жизненным кредо всегда было «Жить — значит писать». Я должен писать до конца, и ради этого мне следует жить в реальном мире, невзирая ни на какую пыль. Это первое.

В этом году подошел срок Богу-Родителю спуститься на Землю и самому заняться Спасением Мира — этот срок был определен еще во времена сотворения человечества, — и Бог уже с прошлого года в сопровождении Родительницы шествует по миру, осуществляя Великую Уборку. Он задумал спасти человечество и все живое от полного уничтожения, а Землю — от опасности стать мертвой планетой. Он хочет, чтобы людям, возлюбленным чадам Его, открылись Его желания и они зажили бы счастливо. Для того чтобы помочь Богу-Родителю и госпоже Родительнице в деле Спасения Мира, на Земле должны появиться Иисус и Будда. И поскольку мне говорят: «Пиши, чтобы помочь Богу», — я не могу отстраниться от мира единственно из страха перед пылью, которая может укоротить мой жизненный срок. Это второе.

Что касается пыли, то нет никакого смысла ее бояться — ведь сколько бы ее ни скапливалось, она не причинит вреда, если не будешь лениться ее счищать. Если же они полагают, что я не смогу очищать себя от пыли потому, что слишком стар, то мне ведь и так недолго осталось, я стою у самого порога смерти. И теперь, когда я узнал об Истинном мире и о Мире явлений, я готов умереть в любую минуту, более того, зная, что мир смерти — это земля вечного блаженства, где люди покоятся, приникнув к лону Бога-Родителя, я буду только рад побыстрее оказаться в Истинном мире и уже оттуда участвовать в Спасении Мира. Это третье.

Поэтому я принял решение: сообщу о своем намерении богоданному духу (совести), в душе моей пребывающему, и откровенно расскажу обо всем госпоже Родительнице, когда она появится у меня в следующий раз, при этом попрошу у нее прощения за то, что собираюсь поступить вопреки ее воле.

Как только я принял это решение, со мной стали происходить странные вещи.

Ежедневно в час ночи меня будила госпожа Родительница, и я, не вставая с постели, до половины пятого беседовал с ней. Еще семнадцатого числа, уходя от меня, она сказала: «В горах скоро станет холодно, но ты не волнуйся, я стану ложиться рядом с тобой, чтобы ты не простудился». И она действительно проводила со мной каждую ночь, поднявшись же, расталкивала меня, говорила со мной, заставляла отвечать на вопросы. Часов в пять она удалялась, а я дремал до семи часов, затем вставал. Ложился я каждый день в одиннадцать, так что по-настоящему крепко спал не более двух часов, и вставать в семь мне было очень тяжело. В результате днем я все время клевал носом.

Поднимаясь с постели утром двадцать третьего числа, я вдруг подумал: «А о чем, собственно, мы сегодня говорили?» Вроде бы о чем-то ожесточенно спорили, но о чем именно, не помню. Беседа, которую мы вели за день до этого, двадцать второго числа, тоже произвела на меня глубокое впечатление, но содержание ее помнится очень смутно. Поскольку записывать на магнитофон эти ночные беседы невозможно, надо бы днем восстанавливать их в памяти и хотя бы вкратце записывать главное. Интересно, зачем она каждую ночь будит меня, говорит со мной целых три часа, да еще принуждает к диалогу? Что, это такой способ обучения?.. Мне очень захотелось встретиться с Каваиси и обсудить с ним свои сомнения.

Но Каваиси этим летом не приехал на дачу родителей своей невестки: в конце июля его сын с семьей уехал в Америку, фирма командировала его на три года в Нью-Йорк, где он должен был служить в банке и одновременно стажироваться по проблемам международного финансирования.

Однако часов в десять к нам неожиданно пожаловала госпожа Родительница.

Я удивился и обрадовался. Несомненно, она пришла потому, что проведала о моем решении. Я собирался рассказать ей обо всем и был готов к любым упрекам. Поэтому, когда ее неизменный спутник юноша Ито зашел в мой кабинет поздороваться, я тут же, хотя мы никогда не вели с ним задушевных разговоров, выложил ему все, о чем хотел говорить с Каваиси — и о своем принятом в результате мучительных раздумий решении, и о том, как я намереваюсь его осуществить.

И в то же мгновение раздался голос госпожи Родительницы.

— Что ж, побеседуем, — сказала она, облачилась в алое кимоно и, сев на алое сиденье в моем кабинете, сразу же заговорила: — Находясь внутри сего отрока, я услышала твой голос и возрадовалась — ну наконец-то он решился…

Какие там упреки — она не только не стала меня бранить, а, наоборот, по меньшей мере в течение часа говорила мне о том, как порадовало ее мое решение, пыталась укрепить мой дух, передавала указания Бога-Родителя. Не помня себя от радости, я даже толком не слышал, что она говорила.

Только потом, несколько раз прослушав запись этой беседы, я все понял, но здесь приведу лишь некоторые положения.

— В современных религиях, если разобраться, нет ничего, кроме догм и канонов, им они прикрываются, оправдывая свое бездействие, существуют лишь красивые обряды, к участию в которых привлекается множество людей, и это достойно сожаления. Но многие религиозным трактатам предпочитают книги, в которых человек свидетельствует о прожитой им самим жизни, повествует о своих сомнениях и страданиях. Бог и так и эдак старался объяснить тебе, что ты должен превыше всего ценить свои реальные деяния, и ты наконец прозрел…

— В последние два года ты постоянно просил, чтобы я сделала тебя здоровым, чтобы укрепила твои ноги… Знаешь, до сих пор все люди, которых считали великими, которых почитали праведниками, страдали от одиночества, у каждого были свои горести, но они умели из всего извлекать уроки и совершенствоваться духом, так и рождается великая личность, праведник… Ведь сколько ни тверди о своих недугах, сколько ни проси, чтобы тебя исцелили, на самом деле важно только одно — зачем, ради чего ты хочешь исцелиться… Одного желания быть здоровым мало для рождения личности. И мы так старались, чтобы ты это осознал, чтобы ты это понял. И когда сегодня из нутра ясиро я услышала твой голос, я так обрадовалась — ах, как хорошо, не зря я сегодня сюда пришла! Это же прекрасно, что ты обрел наконец желание укрепить свою плоть ради того, чтобы передавать людям то, что должен им передать. А иначе что толку в твоем исцелении?..

— Вот ты на днях меня спрашивал: неужели человек, живя, неизбежно поднимает вокруг себя пыль? Что же, он просто не может существовать, не поднимая пыли?.. Я тогда тебе рассказала о пыли все, что знала, ведь, шествуя по миру, я вижу, сколько в нем скопилось этой самой пыли, просто дышать нечем: здесь и жажда денег, и жажда власти, и тщеславие, и высокомерие, и злоба, и ненависть… Потому-то, прежде чем приступить к Спасению Мира, Бог-Родитель и вынужден провести Великую Уборку. Вот я и говорила тебе, чтобы ты, дабы не соприкасаться с мирской пылью, держался от мира подальше и писал бы свои книги, сидя в тиши своего кабинета. Но ты, в результате мучительных раздумий, все-таки решился… Бог-Родитель и я, мы шествуем по миру, окутанному пылью, и тот, кто хочет оказать нам хоть самую маленькую, хоть с булавочную головку, помощь, не может запираться в кабинете под тем предлогом, что боится пыли… Даже если станешь задыхаться от нее, ты должен идти к людям, разделять их страдания и запечатлевать на бумаге свои мысли о возлюбленных чадах Божьих. Это и будут твои произведения. Других ты писать не можешь. Да, впрочем, ты ведь уже решил, что станешь делать это даже вопреки моим наставлениям, продиктованным любовью к тебе, не обращая внимания на мои упреки…