Чтение онлайн

— Я не только не сержусь, напротив, я очень рада, что ты наконец-то это осознал. И теперь Бог понемногу будет укреплять твою плоть, чтобы ты мог работать, так что не волнуйся… Ноги твои тоже постепенно окрепнут. Ведь мы давно уже ждем момента, когда ты наконец решишься… Видишь ли, Бог никогда не станет настаивать — мол, в одном случае поступай так, а в другом — этак. Он делает все, чтобы ты прозрел сам и сам все понял, и Он очень рад тому, что это наконец свершилось. Спасая мир, Бог старается здесь, в Мире явлений, возродить чувства и мысли, свойственные Истинному миру, изменить человеческие души… И далеко не всякий может писать об этом, как бы он ни усердствовал. Ты всегда говорил, что своими писаниями стараешься выразить неизреченную волю Бога. Кроме того, теперь ты наконец получил некоторое представление об Истинном мире и Мире явлений. Поэтому только ты и сумеешь спокойно написать о многотрудном деле Спасения Мира. И отныне гуляй сколько хочешь, только старайся не уставать и не перенапрягаться, Бог поддержит тебя и даст тебе силы…

Потом госпожа Родительница подробно рассказала мне, как будет осуществляться Спасение Мира, она говорила очень долго, и понять ее было не так-то легко. Но я больше не волновался: мое решение было правильным, и госпожа Родительница обрадовалась, узнав о нем.

Она и в самом деле удалилась очень довольная и веселая. Когда я провожал ее, она сказала:

— Ну, теперь можешь спать спокойно, не стану тебя так рано будить.

Я с облегчением вздохнул.

Однако вот что произошло той же ночью: я лег около одиннадцати и сначала никак не мог заснуть, потом все-таки задремал, и тут же раздался строгий мужской голос:

— Проснись, Кодзиро, пора приступать к учению, скорее просыпайся!

Он повторил эти слова еще и еще раз, я слышал их в полусне.

Не вставая с постели, я протянул руку, пытаясь нашарить наручные часы и карманный фонарик. Увидев, что часы показывают половину второго, попытался снова заснуть, но тут же зазвучал прежний голос:

— Пора приступать к учению. Проснись! Можешь не вставать с постели, но проснись!

С трудом разлепив глаза, я увидел у своего изголовья Небесного сёгуна, он говорил со мной и требовал, чтобы я отвечал ему. Беседа проходила примерно так же, как и в последние четыре дня, только сёгун насильно извлек из моей души все накопившиеся там сомнения и вопросы относительно Бога — о многих я и сам не подозревал — и начал выговаривать мне и разъяснять. Я должен был выдержать целый ряд тяжелых испытаний: меня будто призвали на судилище и подвергли пыткам.

Было около пяти, когда все закончилось и голос Небесного сёгуна замолк. Побоявшись, что если снова не засну, то буду весь день ощущать себя совершенно разбитым, я заставил себя задремать и проснулся от голоса будившей меня дочери:

— Уже семь.

Все утро — во время одевания и умывания, во время завтрака, во время прогулки до площадки, предпринятой мною ради тренировки ног, — я пытался вспомнить, о чем говорил со мной Небесный сёгун, каким пыткам и почему подвергали меня на судилище, но не мог вспомнить абсолютно ничего, даже самого основного, словно никакого разговора и не было вовсе. В результате я весь день был молчалив, словно на кого-то сердился, и даже когда уселся за стол и попытался сосредоточиться на работе над этой книгой, никак не мог вернуть утраченное душевное равновесие, меня сверлила мысль, что, если я сразу же не запишу то, что говорил мне Небесный сёгун, все это навсегда улетучится из памяти.

На следующее утро все повторилось. И точно так же я ничего не мог вспомнить. На пятое утро, примерно через час после того, как Небесный сёгун начал говорить, я решительно сказал:

— Может, вы уже уйдете? Дайте мне спокойно отдохнуть.

Сёгун ответил так:

— Здесь холодно, и, чтобы ты не простудился, госпожа Родительница, Мать всего сущего, спит рядом с тобой. Представь, что тебе поют колыбельную… Тебе станет легче…

И тут же подверг меня обычным пыткам.

Приходилось смириться с тем, что это утреннее «учение» будет продолжаться все время, пока я живу на даче. Когда в тот же день после обеда я с тяжелым сердцем вышел в сад, то вдруг подумал, что единственный способ избавиться от мучительных утренних упражнений — уехать с дачи. И тут меня окликнул старый клен:

— Сэнсэй, лето выдалось погожее, и вы очень окрепли. Вам ничто не мешает уехать прямо сейчас. Взгляните, я нарочно заставил покраснеть листья на одной ветке, чтобы достойно проводить вас…

К моему величайшему удивлению, я обнаружил, что одна тонкая ветка действительно была покрыта ярко-красными листьями, которыми клен явно гордился.

— Собственно говоря, как же… — У меня перехватило дыхание.

— Я сделал это, чтобы показать, кто в этом саду старейшина. Теперь уж всем придется придержать язык. Пораньше уезжайте и побыстрее возвращайтесь сюда в будущем году.

— Что ж, наверное, я должен последовать совету старейшины сада… — улыбнулся я и глубоко вздохнул.

Вернувшись в дом, я сказал дочери, читавшей в гостиной, что хотел бы вернуться в город первого сентября. Она была против.

По ее мнению, чем дольше мы здесь пробудем, тем лучше: погода стоит прекрасная и, судя по всему, не испортится числа до десятого сентября, мы, конечно, уедем раньше, потому что младшая дочь, которая присматривает за домом, десятого как раз вылетает в Судан, но выезжать первого неразумно — многие возвращаются в город после летних каникул, дороги будут забиты, лучше подождать хотя бы до третьего…

— Раз я за первое, а ты за третье, давай примем компромиссное решение и уедем второго.

— Второе — день Успения Будды, в этот день лучше не садиться за руль…

— Неужели ты придаешь значение таким предрассудкам?

В результате мы сошлись на том, что возвращаемся в Токио второго, хотя дочь явно была недовольна. И вот через два дня, утром тридцать первого числа, только я закрыл глаза, собираясь уснуть после обычных своих дебатов с Небесным сёгуном, как вдруг раздался громкий голос…

— О, Кодзиро, ты успешно одолел первую ступень курсов духовного совершенствования для обитателей Истинного мира. Ты был хорошим учеником. Теперь тебе не страшна никакая пыль. Прекрасно! Бог-Родитель доволен тобой.

Я невольно приподнялся на постели, но в комнате никого не было. Тогда я лег на спину, но уснуть уже не смог.

И тут я понял: вообще-то, чтобы воплотить задуманное в действительность, я должен был переродиться. Меня же еще в этом мире начали обучать тому, чему обучают обычно обитателей Истинного мира, и я сумел подняться на первую ступень. И все это благодаря материнской любви госпожи Родительницы, которая охраняла и поддерживала меня….

Чем дольше я размышлял над этим, тем большая меня охватывала радость. Теперь я заживу самой обычной жизнью. Закончу работу над этой, третьей, книгой и буду писать все, что захочу. Госпожа Родительница говорила, что этим я выполню свой долг перед людьми, которым стольким обязан и которых до сих пор не удосужился отблагодарить, и помогу Богу-Родителю спасти мир. И для меня нет большей радости, ведь моим жизненным кредо всегда было «Писать — значит жить». Мне хотелось вознести хвалу небесам. Я не только не испытывал сонливости, напротив, был готов немедленно вскочить с постели, и не сделал этого только потому, что боялся разбудить дочь.

И тут перед моим мысленным взором невольно возникли милые лица тех, кто начиная с детских лет заботился обо мне, кто поддерживал меня и материально и духовно. Хотя я и пренебрег долгом благодарности, мой овладело настойчивое желание увидеться с этими людьми.

Весь день я был в прекрасном расположении духа. На следующий день — это было первое сентября — я крепко проспал до половины пятого и был разбужен госпожой Родительницей.

— Кодзиро, твоя дочь, что сейчас присматривает за токийским домом, улетает в Судан десятого. Вам лучше побыстрее вернуться в Токио…