Чтение онлайн

— Спасибо, спасибо. — Я тоже рассмеялся, но тотчас добавил: — Прежде чем приступать к работе о стиле Андре Жида, было бы хорошо, если б ты закончила записи о своих мучительных раздумьях, благодаря которым пришла к убеждению, что мировая религия — едина, — то, о чем мы говорили с тобой в прошлый раз.

— Да, я обязательно напишу об этом. Ведь эти мысли обращены к сотням миллионов верующих католиков во всем мире… Но муж мой сказал, что поскольку это произведение будет написано безвестным автором, никто не обратит на него внимания. А благодаря книге о стиле Анатоля Франса многие заинтересуются, мол, а, это та, что написала об Анатоле Франсе!

— Тогда я спокоен. Спасибо за поистине ценный новогодний подарок. В качестве ответного дара можно задать вопрос?

— О чем же?

— Видишь ли… Я хорошо знаю, что ты счастлива, но все это связано с твоей работой. А как женщина, как мать… Я совсем не знаю, насколько ты счастлива в своей обыденной жизни.

— Ну и вопрос! Я ведь все-таки женщина, так что помимо работы конечно же уделяю и время и мысли семейным и домашним делам, но это мне в радость… Ребенок, к примеру. Он хорошо воспитан, просто сокровище. Если начну о нем говорить, получится, что бахвалюсь, поэтому я обходила эту тему молчанием… И мама говорит, что она счастлива… Так что, пожалуйста, успокойтесь. Как женщина, как мать я тоже счастлива.

— А в семье у старшей сестры все в порядке?

— Они все прекрасные люди… С осени прошлого года в нашей ежемесячной домашней «очистительной» вечеринке стал участвовать мой старший брат, а потом и остальные присоединились к общему веселью, так что не волнуйтесь.

— Это хорошо. Цени свое счастье!.. Это и есть мой новогодний подарок! — засмеялся я.

— Вы заканчиваете свою нынешнюю работу в феврале, и тогда у вас наверняка появится много свободного времени, да? Мой муж ждет не дождется…

— Договорились. В марте непременно освобожусь от рукописи и с удовольствием встречусь с моим духовным сыном.

Хидэко поднялась и собралась было уходить, но, слегка поколебавшись, сказала:

— Знаете, я хочу в этом году хоть разок устроить супружескую ссору, поэтому… расскажу вам, пожалуй, то, что муж строжайше запретил вам говорить.

Она улыбнулась, увидев, что я невольно привстал.

— Что еще такое?

— Французский перевод «Умереть в Париже» вышел в Париже в 1953 году. Так? Года через два появился французский перевод «Потомка самурая», вы получили от Французской академии орден дружбы, были выдвинуты Шведской академией на Нобелевскую премию. Правильно? После этого выходили и другие французские переводы ваших книг, и не только во Франции, но и в Бельгии и в Швейцарии, по вашим словам, у вас было много читателей. Когда муж учился во Франции, все ваши книги были уже распроданы, невозможно было купить ни в одном магазине, но, как рассказывал муж, многие читатели, узнав, что он японец, спрашивали его о вас и при этом были уверены, что вас уже нет в живых.

— Это вполне естественно. В Париже я давно покойник.

— В связи с этим вот что сказал муж… Писатель, которому перевалило за девяносто и который пишет великолепные книги, нисколько не устарел, более того, он на протяжение трех лет публикует замечательную трилогию, и если бы об этом стало известно, это произвело бы сенсацию во всем мире, осуществились бы надежды многих людей… Поэтому он подумывает о том, как бы издать вашу трилогию во Франции. Наметил это себе одним из дел на предстоящий год… А признался мне в этом на Новый год.

— Ты что-то сказала… Извини, я не расслышал.

— Перестаньте! Я вам сказала, зная, что это может привести к семейной ссоре!.. Неужели нельзя никак без нее обойтись? Пожалуйста, сядьте. Я повторю еще раз…

— В моем возрасте я стал туг на ухо, слышу только то, что мне по нраву.

С этими словами я пошел проводить Хидэко. Она на удивление долго задержалась взглядом на ветвях старой алой сливы. Может, ее удивило, что, несмотря на теплую зиму, слива еще не цветет?

Я сразу поднялся в кабинет на втором этаже и сел к столу. На столе меня ждала раскрытая рукопись. Рядом — тонкая шариковая ручка. Если подумать, вот уже пятьдесят лет я, сидя за столом, общаюсь с листами бумаги. Долгий срок! Всевозможные исторические события эпохи Сёва, происходившие за стенами моего дома, события, о которых в последние дни столько трещат журналисты, в большей или меньшей степени окатывали своими волнами и меня. Если бы они захватили меня целиком, я бы не смог сидеть один, склонившись над рукописью. С другой стороны, постоянно быть перед листом бумаги — какое испытываешь одиночество, какие душевные терзания! И так, день за днем, прошло много долгих-долгих лет…

Но что сказать о трудах, рождавшихся в муках на протяжении этих лет? Что, если они всего лишь отходы моей физиологии? Может быть, поэтому, когда я оглядываюсь назад, вся моя жизнь кажется на удивление короткой, как один день?

И впредь я смогу выполнять свою миссию, только склонившись в одиночестве над листом бумаги, а потому по-прежнему будут тянуться мои одинокие, мучительные дни. Эпоха Сёва перешла в эпоху Хэйсэй, а это значит, что, как и прежде, волны всевозможных исторических событий будут нарушать мой покой, но у меня нет другого выхода, кроме как запастись терпением и сидеть в одиночестве над рукописью.

Именно так. Подобно старой сливе у входа, смиренно принимающей благодать Всемогущей Природы, распускающейся цветами и приносящей плоды, я должен довериться Великой Природе и не заботиться о том, какие цветы расцветут, какие плоды созреют на листах моей рукописи…

Вот так, подгоняя себя: «Работай, работай!», держа ненадежную шариковую ручку, я продолжал писать эту книгу.

Наконец, двадцатого февраля в одиннадцать тридцать я закончил писать, отложил ручку, поднялся и, протянув руки в сторону окна, глубоко вздохнул.

В эти дни открылась сессия японского парламента, начались дебаты по национальной политике, но и правительство и депутаты, одержимые проблемой денег, денег, денег, забыли о народе, и, как бы намекая на это, все эти дни стояла пасмурная, ненастная погода… Но в тот день с самого утра на небе не было ни облачка, за окном, точно омытая, сияла лазурь.

И вдруг я подумал — ну конечно, алой сливе время цвести. Я тотчас спустился в сад. Слива у входа, протянув во все стороны молодые побеги, была сплошь покрыта алыми цветами, источающими дивное благоухание.

Я смотрел молча. Прошло минут десять, и слива заговорила:

— Поздравляю с окончанием книги. На протяжении четырех лет вы каждый год завершали книгу в ту пору, когда я начинала цвести. Мне всегда это доставляло радость. Как будто между моей и вашей жизнью существует связь…

— В самом деле? А я и не замечал.

— Перестаньте размышлять над достоинствами и недостатками своей книги, развеселитесь! Я тоже первое время все волновалась — пришел ли кто-нибудь полюбоваться на мои цветы, прилетают ли ко мне петь соловьи… Но в этом году, хотя благодаря теплой зиме я распустилась чудесными цветами, никто не приходит ко мне. Вы — первый. И соловьи не прилетают. Но мне уже все равно. Я поняла, что распустившиеся цветы — это моя благодарность за милосердие Великой Природы. И может быть, Великая Природа изливает на меня солнечные лучи, чтобы выразить мне одобрение и радость? Не то же ли и с вами?

— Да, от этой мысли на душе делается легко и привольно.

— Наверно, о нас обоих можно сказать, что это — обретение старости. Посмотрите на камелию, растущую возле каменного фонаря. Несмотря на свою молодость, бедняжка, из-за того что садовник безжалостно обрезал ей ветви, перестала в последние годы цвести и очень страдала, но в этом году по милости Великой Природы и у нее распустилось немного цветов…

— В самом деле, у этой камелии были великолепные цветы с красивыми крапинками на лепестках.