Чтение онлайн

К несчастью, а иногда к счастью, в Александрии и Монреале, в Париже и Сан-Франциско архитектор везде и всегда старается поразить. Любой исследователь, занимающийся историей зодчества, скажет, что архитектурные изыски зачастую идут в ущерб назначению здания и могут обернуться преступлением, когда речь идет о библиотеке. Если читатель забывает о своем физическом существовании, читая или размышляя над книгой, не должна ли окружающая его среда создаваться с помощью скорее ластика, чем карандаша: видимость духа убивает дух. Новое здание в Тольбиаке, в Париже, было задумано и построено без учета нужд не только исследователей, читателей и хранителей, но и без экспертизы Министерства культуры или совета хотя бы какого-нибудь умного и знающего человека. В результате проект с первых же штрихов оказался полон провинциальных штучек. Ну может ли быть, чтобы даже самый угодливый из льстецов не заметил, что один вид поставленной на попа раскрытой книги — а именно ее призваны напоминать все четыре башни — истинная Мекка для библиофила? Давайте представим себе порочный и отягощенный всяческими недоразумениями диалог между Больным Принцем, которого потрясло чтение «Горы Аналог» Рене Домаля, и Архитектором, чувствующим, что такого случая блеснуть больше не представится, ибо флюгер власти переменчив. Все, кажется, сошлись в мнениях по одному пункту: кто мечтает о познании, приходит сюда, чтобы трудиться. А значит, давайте устроим ему тюрьму [88] , да еще затрудним к ней доступ. И устроим ее как можно дальше от всего: до ближайшей станции метро, новехонькой, с названием, граничащим с наказуемо лживой рекламой, семьсот семьдесят два шага — для длинноногого человека в отличную погоду и с шагомером в руке.

Однако эта давняя трагическая история уже не раз пересказывалась, среди прочих — и Жаном Марком Мандозио, часто не добиравшимся, несмотря на личную и временами чуть-чуть подозрительную враждебность, до худшего в ней, и, в обратном или почти обратном ключе, Франсуа Стасом.

Будущее Тольбиака очевидно: просторный читальный зал с дневным освещением, в полном соответствии с чаяниями Жака Франсуа Блонделя и его ученика Булле, займет место давно вымерших деревьев на уровне, названном в стиле Grand Si`ecle [89] «верхним садом», и юные студенты вернутся в университетские библиотеки вместо того, чтобы самовольно занимать пустующие помещения созданного, согласно мифу, для народа места, где они никогда не откроют ни одной книги. Восхитительный купол слоновой кости, спроектированный учеником Нормана Фостера, спасет положение, сделав более гармоничной неразбериху параллелепипедов между башнями и смягчив силуэт. Станет немножко похоже на Стамбул. Решенный в неолабрустианском стиле фараоновский зал со звукоизоляцией и с тремя тысячами ниш примет читателя, который на самом деле дорожит книгой или жаждет обнаружить редкую мысль. Десятки миллионов томов Национальной библиотеки собраны теперь на нескольких гектарах двухуровневого хранилища, расположенного под читальным залом, как и должно быть. Благодаря этому книги подаются читателю за четыре минуты через центральную шахту. Внутрь теперь можно попасть с улицы через нормальные двери по обе стороны от цоколя и через парадный подъезд, обращенный к набережной и предназначенный изначально для автомобилей сотрудников. Башни снова станут прозрачными, потому что там разместятся служебные помещения, в частности — информационные службы монументальной BnF-on-line. Иногда на красивых деревянных ступенях фасада, обращенного к Сене, будут устраиваться выставки гераней. Европа разинет рот.

Пальма первенства за самое вопиющее безобразие в истории публичных библиотек сегодня принадлежит городу Сан-Франциско, далеко опередившему Национальную библиотеку Франции. Новое здание, выстроенное в 1996 г. в подражание тяжелому помпезному стилю, называемому по-английски «beaux-arts», и стоившее 126 миллионов долларов, воистину стало новым словом в истории чтения. Поскольку оно не могло вместить три миллиона книг, дирекция потихоньку распорядилась избавиться от всех изданий, на которые не поступало требований за последние шесть лет, и снять где-нибудь подвальный склад, чтобы свалить там треть остального фонда в ожидании лучших времен. Согласно источникам, количество книг, уничтоженных накануне торжественного открытия библиотеки, колеблется между 200 000 и 500 000 томов. Здесь восхищает грозный союз двух молодых сил: полета архитектурной мысли и любви к дематериализованной книге. Когда весь мир в полной растерянности узнал, что Британская библиотека поступает так же, стало ясно, что мы присутствуем при начале великого истребления библиотек.

В том, что город Сан-Франциско не устоял перед искушением заполучить дорогую игрушку, выплясывая под дудочку гуру научной фантастики (Кеннет Доулин, автор выпущенного в 1984 г. и к нашим дням более чем устаревшего труда «Электронная библиотека»), тогда как перестройка старого здания обошлась бы раз в десять дешевле, несомненно, отражение голливудского стремления «выглядеть». Но не только. На самом деле глубинная причина тут в рутинном для Америки, но еще плохо знакомом остальной планете (или тщательно скрываемом остальной планетой) способе, который можно было бы назвать «deaccession», или «избавление от книг».

Если английское слово «accession» означает и «приобретение книги для библиотеки», и «внесение книги в каталог», то есть в любом случае пополнение фондов книгой, а отсюда — и саму книгу («новое поступление»), «deaccession» соответственно означает выемку книги из фондов, изъятие книги из каталога и опять-таки ее самое, только в другом качестве. В каталогах американских букинистов теперь уже обычном делом стала пометка, что та или иная книга представляет собой «deaccession», мало того, существует даже специализированная торговля книгами, купленными у организаций, и штемпели на этих книгах свидетельствуют об их родословной. Поскольку французский эквивалент слова «accession» — «acquisition», то есть «приобретение», можно предложить в качестве эквивалента противоположного понятия если не «d'esacc`es», «лишение доступа», то, по крайней мере, «desacquis», нечто вроде «отобретения», хотя некоторые библиотекари предпочитают употреблять такие странные термины, как «разымуществление» или «упразднение в связи с неиспользованием»… Колебания сами по себе — свидетельство признания в том, что это делается.

Библиотеки Соединенных Штатов — это организации, которые находятся в постоянном поиске субсидий и финансирования. Одна из их главных забот — пополнение фондов, другая, не менее важная, — нехватка места для хранения «избытка» книг, и забота эта тем серьезнее, чем выше становится цена квадратного метра площади. Если свести все это вместе, на ум приходит простое заключение: нужно продать или выбросить «лишние» тома. Казнь производится посредством «shredding»’а, что в переводе с английского означает «измельчение», это термин времен производства бумаги из тряпок, поэтому по-французски он так и выглядит — «effilochage», то есть «раздергивание тряпок на волокна» или, как говорили раньше, «d'efilage», «резка тряпья». Многим организациям претит упоминание об этой процедуре, тем не менее следы ее можно отыскать в годовых отчетах: в дополненных каталогах числится не столько книг, сколько приобретено за двенадцать месяцев, — разницу и составляют ликвидированные. Весьма могущественная ALA (Американская ассоциация библиотек) признает, что никому не известно ни место, ни время возникновения этого явления и что, хотя никакой статистики здесь нет, зато у библиотек существует достаточное количество предназначенных для новичков методик «деселекции» — отбора для уничтожения. В архивах Исторического общества Гленгэрри можно найти документ, написанный неким Дэвидом Дж. Андерсоном. Здесь признается чрезвычайно удобным «способ очищения своего имущества от второстепенных или попросту лишних его частей и вторичного использования образовавшихся таким образом фондов для развития или поддержания коллекции в полученном виде», а далее говорится, что «для каждой организации (или каждого коллекционера) должна быть разработана политика разгрузки фонда: именно она — свидетельство умелого управления им…». Нет никакой необходимости долго шарить по Интернету, чтобы обнаружить, например, что в конце октября университеты штата Иллинойс, или Бирмингема в штате Алабама, или Публичная библиотека Сиэтла (всякий раз выставляется от 75 до 100 000 экземпляров), равно как и — нет сомнений! — многие другие, объявляют об очередной ежегодной распродаже книг, которые либо устарели, либо имеются в двух экземплярах [90] . Однако комментарии американских налогоплательщиков позволяют заметить, что они не слишком этим довольны. И действительно — кто же станет завещать дорогую сердцу библиотеку подобным учреждениям?

Литературный кумир Китая Ба Чжинь передал свою библиотеку, так же как свои рукописи, Музею современной литературы, Шанхайской библиотеке и находящейся в Пекине Национальной библиотеке Китайской Народной Республики. С 1980 по 1982 г. дочь этого легендарного писателя, всякий раз битком набивая свою машину, в несколько приемов развезла по местам около тридцати тысяч томов. На каждом экземпляре — личная подпись Ба Чжиня: покупая книгу, он неизменно доставал из кармана чернильную палочку и кисточку и, смочив последнюю слюной, «окунал в чернила» и расписывался. Как-то, осенним днем 2002 г., корреспондент «Женьминь Жибао» обнаружил в продаже давний номер этого журнала и узнал на нем каллиграфически выведенный автограф. Он позвонил дочери Ба Чжиня — выяснилось, что все подшивки «Женьминь Жибао» она отвезла в Национальную библиотеку. Журналист опубликовал реплику о своей находке. На нее тут же откликнулись десять читателей: оказалось, что они тоже покупали книги из библиотеки Ба Чжиня. Национальная библиотека получила от него книги 3274 названий (среди которых была, к примеру, уникальная коллекция произведений Льва Толстого, полное собрание сочинений писателя) и некоторое количество рукописей, в том числе — знаменитые хроники «Suixianglu» — «На кончике пера». Возмущенные дети писателя потребовали, чтобы все было им возвращено, — они решили передать это в Шанхайскую библиотеку. Ба Чжинь, тогда почти столетний, находился в это время в больнице с онкологическим заболеванием, и никто не осмелился ему сказать о том, что произошло. А с декабря 2002 г. раскрывший «дело о распродаже» журналист, его имя Ли Хуи, ведет осаду директора Национальной библиотеки, вынуждая того высказаться, но воз и ныне там… Вовремя подоспевшая эпидемия птичьего гриппа лишила нас возможности закончить этот рассказ, дав ужасающий урок китайским властям, для которых тайна всегда была элементом sine qua non [91] отличного управления.

А что делают со своими книгами французские библиотеки — продают или выбрасывают? Национальная библиотека, по крайней мере, клянется и божится, что ничего подобного не делает: зажатая между своим назначением — сохранять наследие, с одной стороны, а с другой — обязательностью депонирования экземпляров произведений литературы и искусства, а также официальных юридических актов, она только и может, что хранить поступления, раздуваясь до отказа, или передавать дубликаты провинциальным партнерам. Есть еще хорошенькое словечко «прополка» (или «weeding» по ту сторону Ла-Манша и океана) — термин, в котором с удивительной непосредственностью звучит признание: щедро подаренные книги — все равно что сорняки на грядке. Но это в Национальной библиотеке. Зато другие библиотечные учреждения страны обладают правом заработать немножко денег после тщательно обдуманного местным комитетом и надлежащим образом проведенного «разымуществления» с обсуждением каждого названия. Во всяком случае, этот принцип соблюдается в Гренобле, но не соблюдается ни в Пуатье, ни в Бресте, ни в Шамбери… хотя — молчок! — на самом деле все это лишь слухи… «Прополка» стала темой рассмотрения на четырех страницах убористого текста годового (за 2000 г.) отчета о деятельности Генеральной инспекции библиотек, составитель которого, вероятно, теперь страдает вполне объяснимой аллергией на книги, ибо признается, что «достаточно часто… бывал поражен производившей гнетущее впечатление теснотой на полках» в тех библиотеках, которые посещал лично. Еще тут можно прочесть следующее: «Юридические формальности, связанные с необходимостью уничтожения изъятой документации, в целом продолжают выполняться достаточно плохо», а также можно найти сведения о том, что из всех возможных способов избавиться от лишних книг — отправить на склад, пустить под нож, передать в дар или продать — последний, «вероятно, наименее популярен». Однако уверенности в этом нет.

Редко встретишь библиотеку с выдачей книг на дом, хоть сколько-нибудь соблюдающую установленный порядок (университетские библиотеки первые им пренебрегают) и — подобно библиотеке города Гренобля — не отказывающуюся говорить об этом, но предлагающую на рассмотрение муниципального совета списки признанных устаревшими или изношенных от употребления книг, прежде чем приступить к ежегодной распродаже, кому-то подарить (например, ассоциации культурного развития той или иной бедной страны) или пустить под нож. Публике такие книги отдаются по фиксированным ценам от 0,15 евро за небольшой по объему научный или литературный труд до 7 евро за энциклопедический словарь; гонкуровские лауреаты идут здесь по 0,80 евро. Клиенты выстраиваются с утра в длинные очереди, комиксов — дабы не соблазнить букинистов — покупателям достается не больше четырех в одни руки, а фетишем на таких распродажах обычно становится серия «Que sais-je» [92] . Этот вид распродаж оборачивается скандалом, если торги проводятся в помещениях самих библиотек, в других местах они проходят намного спокойнее. Но надо ведь еще наводнить город листовками и брошюрками — не столько ради выгоды, сколько ради объяснения смысла мероприятия. Вот почему, скорее всего, большая часть библиотек нашей страны, храня глухое и словно бы стыдливое молчание, явно предпочитает отправить ненужные им книги прямо под нож — работы все-таки во сто раз меньше.

О скандале в Пуатье можно упоминать свободно: его «показывали по телевизору». В разгар августа 1989 г. мусорный бак, стоявший во дворе между муниципальной библиотекой и юридическим факультетом, внезапно оказался заполнен несчетным количеством книг, изданных в XVIII и XIX вв. Студенты с восторгом набросились на находку. Дело тем бы и закончилось, если бы один книготорговец, враждебно относившийся к тогдашнему мэру, не оповестил все местные газеты о том, что городские власти избавляются от книг в связи с предстоящим переездом хранилища. Шуму было много. Срочно вернули из отпуска несчастную директрису библиотеки, которой оставалось всего несколько недель до пенсии, ей пришлось противостоять напору журналистов и ревизоров, назначенных попечительским советом, а главный хранитель, бросив все дела, поспешно прибыл в Пуатье, чтобы навести порядок. Понадобился целый год, в частности, на то, чтобы разыскать и водворить по местам издания, «приблудившиеся» в личные библиотеки профессоров права, которые довольно легко признали, что держать у себя в доме книги со штампами «Библиотека города Пуатье» и «Собственность города» — все равно что укрывать краденое. Тогда же Жан-Мари Конт, тот самый срочно присланный из Парижа главный хранитель, сказал: «Если вы обнаружите у букиниста помеченную такими печатями книгу и на ней, кроме того, не будет также стоять пометка, свидетельствующая о том, что эта книга официально исключена из каталога, в принципе, вы можете спокойно взять ее и унести, ничего не заплатив». Так что же произошло в Пуатье? Может быть, у помощника директрисы, заменившего ее на время отпуска, случилось что-то вроде солнечного удара, как часто бывает в августе с государственными служащими? Хотелось ли ему все сделать наилучшим образом и облегчить казавшуюся ему нечеловечески трудной задачу будущего перемещения фондов? Этого человека не любили. Его коллеги молча следили за тем, как он путается в объяснениях. В отчетах экспертов подчеркивается большое количество нарушений как с точки зрения соблюдения правил, так и с точки зрения психологии. В частности, сообщение Юше полностью обеляет мэра, якобы не имевшего никаких дурных намерений. Как известно, все хорошо, что хорошо кончается: в Пуатье не существует больше муниципальной библиотеки, есть только медиатека имени Франсуа Миттерана, ничего общего с той, прежней, не имеющая. Впрочем, дирекция медиатеки и не отвечает на запросы о том деле.

Итак, библиотеки осознали, что они смертны. Но чего же они больше всего боятся? Лопнуть!

Мы здесь вплотную сталкиваемся с новым бедствием, которое можно себе представить в виде постоянно растущей, как живот при беременности, горы новых изданий. По сравнению с предыдущим отчетным периодом [93] каждый год прибавляются сотни тысяч названий, степень интереса и необходимости которых очевидна лишь издателю, чуть-чуть распространителю, а иногда лишь самому автору. Помочь горю можно, но какой ценой? Если верить исследованию 1982 г., американские издатели ежегодно уничтожали сто миллионов экземпляров изданий карманного формата — «мало найдется других отраслей промышленности, покоящихся на рутинном уничтожении доброй половины своей продукции ради освобождения рынка». Появление новых названий на полках книжных магазинов, в газетных колонках и библиотечных каталогах возможно лишь за счет избавления от других книг, которые, между прочим, иногда высказываются на ту же тему куда лучше. Эта перегруженная библиотека питается, таким образом, библиотекой убывающей, составленной из книг, прочесть которые куда полезнее и приятнее, чем, скажем, вот эту, удостоенную громкой литературной премии, или вон то эссе-однодневку. На сайте Национальной библиотеки Франции, набрав в поиске слово «буря», мы получим список из более чем ста двадцати документов, относящихся к этому явлению природы, до того как наконец-то выловим из этой кучи Шекспира. Есть над чем посмеяться Калибану.