Чтение онлайн

Конечно, многие филологи с превеликим удовольствием провели бы месяц-другой в этом изысканном месте с великолепной акустикой [104] и безупречным светом за изучением трудов по египтологии, папирологии, истории средиземноморских цивилизаций, истории философии и истории вероучений, в том числе — ислама [105] . Множество документов тихо ждут своего часа в пыли мечетей и монастырей по соседству с бесценными рукописями эпохи всех династий. Нужно только, чтобы нашелся Иосиф II и забрал их. В муниципальной библиотеке насчитывается 400 000 печатных изданий, из которых — 55490 томов на французском, английском, греческом и итальянском языках: все эти книги в космополитический период жизни города были частью научных собраний. До 1950 г. переплеты были кожаными, позже на смену пришел молескин. Хранящееся здесь знаменитое «Описание Египта» находится далеко не в лучшем состоянии, как и множество других изданий: большая часть государственных субсидий достается новорожденному мастодонту, а сотрудники муниципальной библиотеки вынуждены держать окна залов и хранилищ постоянно открытыми из-за отсутствия кондиционеров. 5000 манускриптов уже обрели пристанище в новой библиотеке и содержатся там при должном атмосферном и температурном режиме. Теперь нужно переместить оставшееся, в том числе весьма значительную подборку иностранных газет XIX и XX вв. Не стоит забывать, что старая муниципальная библиотека располагалась в резиденции еврейского барона Элая де Меначе.

Этот город «близ Египта» когда-то был средоточием знания: нет места лучше, чтобы переосмыслить историю и попытаться понять, куда движется человечество. Остается желать одного — чтобы Александрийская библиотека преодолела все трудности и однажды снова стала маяком для всех библиотек мира. А для этого пусть под ее сводами прозвучит диалог из «Письма Аристея» [106] , написанного во II в. до н. э.:

«— Я слышал, что книги иудеев тоже достойны стать частью вашего собрания, — сказал директор библиотеки.

— И что же вам мешает их туда поместить? — ответил глава государства».

Библиокластический настрой возник на заре письменности, и высказывали его сами сочинители. Платон, Сенека и Луций не скрывали недоверия к собирателям, Эразм, Корнелий Агриппа, Рабле и Монтень тоже не одобряли пагубной страсти. Лабрюйер насмешничает над выскочками, любителями богатых переплетов, один из которых устроил ему посещение «кожевенного цеха, которое он называет свой библиотекой».

С точки зрения философской многие литераторы были готовы аплодировать александрийскому пожару: забытые — такие, как Луи Леруа, написавший в 1575 г. трактат «О непостоянстве, или О переменчивости вещей», выдающиеся, вроде наших «просветителей», и Томас Браун, высказавший в своем «Эссе о повторяющихся ошибках» («Pseudoldoxia Epidemica», 1646 г.) множество прелестных и весьма разнообразных идей: «Царство истины не знает границ, оно простирается до самого ада, и демоны вынуждены поклоняться ему».

По степени искренности и убежденности они делятся на поджигателей и иерофантов, жрецов. Первые, и в их числе Сервантес, свято верят, что героем можно стать, только не читая книг, вторые хитрят и играют с огнем.

Не заводите ни духовника, ни цирюльника, ни племянницы, ни экономки, а иначе проститесь с независимостью. Если же, не приведи Господь, в вашем доме нашлось место для всех для них, тщательно скрывайте место, где держите свои книги. Великий роман «Дон Кихот» увидел свет четыре столетия назад, но и сегодня сердце обливается кровью, когда читаешь главу VI, где вышеперечисленные персонажи устраивают подобие судилища, вероломно воспользовавшись заслуженным отдыхом идальго. «Священник попросил у племянницы ключи от комнаты, где хранились книги — виновники всего несчастья. В сопровождении экономки все направились в эту комнату. Там лежало на полках около сотни толстых и еще много маленьких томов в отличных переплетах» [107] . Мастер Николас передает священнику каждый том, и тот комментирует, прикидывает и решает, племянница восклицает, что нужно сжечь все книги, а экономка швыряет их в окно. Пройдоха-священник не забывает о своих интересах, прибирая к рукам лучшие творения. «Отдайте-ка ее мне, кум, она радует мое сердце больше саржевой флорентийской сутаны». «В эту ночь экономка сожгла все выброшенные во двор книги, а также и те, что оставались в доме». Причем последние — не известно даже и сколько — без суда и следствия, поскольку «часто, очень часто доброе страдает из-за злого». На следующий день дверь в библиотеку заложили кирпичом и тщательно замуровали. А Дон Кихоту злые женщины сказали, что ночью прилетел волшебник на драконе и все унес — и комнату, и книги. Странствующему рыцарю оставалось одно — отправиться в странствие.

«Все книги убили меня, но одна позволит жить. Я был Призраком при жизни и обрел плоть в смерти».

Александр Арну (1884–1973)

«Песнь о смерти Дон Кихота»

XVIII в. «воспламенил» Жан-Жак Руссо в «Рассуждении о науках и искусствах», порадовавшись огню, сгубившему легендарную Александрийскую библиотеку, ибо «печатание книг привело к ужасным беспорядкам в Европе, и зло с каждым днем только усугубляется». Друг Руссо Дени Дидро идет по его стопам, оправдывая «китайских императоров». Великий мечтатель Луи-Себастьен Мерсье, лучше других ощутивший утопичность идеи, ринулся в пробитую культурную брешь. Сказочник, автор шестидесяти пьес для театра, сегодня Мерсье больше всего известен своими «Сценами парижской жизни» (1781 г.), где он выносит приговор королевскому собранию книг, ибо «разум здесь теряется среди множества никчемных книг, которые занимают столько места, что путают память Библиотекаря и тот не может расставить их по порядку. Каталог составляется вот уже скоро тридцать пять лет и лишь усиливает хаос». А вот еще цитата: «Устрица в раковине, мирно покоящаяся на своем камне, разумнее этого Доктора, который насочинял шесть тысяч страниц вздора и бахвалится тем, что объял всемирную науку… Хочется «принять» противоядие — почитать Монтеня — и бежать со всех ног». Десятью годами раньше Мерсье — ему тогда не было и тридцати — описал в книге «2440 год» скромный царский архив как «маленький кабинет, в котором было лишь несколько книг, показавшихся мне не очень толстыми». «Дело в том, — объясняют герою библиотекари будущего, — что мы собрали в долине все книги, которые сочли легкомысленными, или бесполезными, или опасными… получилась новая Вавилонская башня… из пятисот или шестисот тысяч словарей, ста тысяч томов книг по юриспруденции, ста тысяч стихотворных сборников, полутора миллионов путевых заметок и миллиарда романов. Мы предали огню всю эту ужасную массу, принеся искупительную жертву во имя истины, здравого смысла и безупречного вкуса». XXV в. удовольствуется исключительно «нужными» авторами — Гомером, Платоном, Вергилием, Плинием, Саллюстием, Шекспиром, Торквато Тассо и, конечно, Монтенем. Ну и Руссо, очищенным от поэтичных благоглупостей.

Так родился жанр.

Спустившись на одно деление на шкале Абсолютного, скажем, что философская идея уничтожения библиотеки сводится к литературному наслаждению.

Гастон Башляр справедливо замечает: «Чтобы вернуться к поэтической изначальности, нужно избавиться от книг и собирателей». Все поэты-символисты получили классическое образование. Они были провозвестниками морального раскрепощения, но сегодняшний фетишизм умаляет эмоциональную силу идеи, превращая ее в штамп и выхолащивая смысл, как это случилось с Монтальбаном.

Самые знаменитые иерофанты — Борхес, Брэдбери, Канетти, Кортасар, Эко, Франс, Жид, Гюго, Хаксли, Оруэлл, Швоб, Шекспир и Шоу. Приведем несколько отрывков в хронологическом порядке их выхода в свет.

Последний роман Виктора Гюго «Девяносто третий год» увидел свет в 1874 г., его написание сопровождалось горестными событиями в личной жизни автора (смерть дочери Адели и двух сыновей) и национальными трагедиями («Страшный год»). Это беспорядочный, бессвязный рассказ о событиях 1793 г., в котором Вандея противопоставляется Парижской коммуне, он написан в судорожной манере, интрига его схематична, но образы несравненны: пушка, перекатывающаяся по трюму «Клеймора», невероятный разговор Марата с Робеспьером и Дантоном в бистро, длинное описание сеанса библиокластии, совершаемого тремя ребятишками, запертыми в библиотеке и обреченными сгореть вместе с ней. Они играючи уничтожают «…великолепное и редчайшее in quarto. «Евангелие от Варфоломея» вышло в 1682 году в Кёльне в типографии славного Блева, по-латыни Цезиуса, издателя Библии. «Варфоломей» появился на свет с помощью деревянных прессов и воловьих жил, отпечатали его не на голландской, а на чудесной арабской бумаге, которой так восхищался Эдризи и которая делается из шелка и хлопка и никогда не желтеет; переплели его в золоченую кожу и украсили серебряными застежками» [109] .

Подобный образчик дурного вкуса заслуживает наказания, но думать так — значит предавать автора. Дети видят первый эстамп лежащей на аналое книги: святой мученик несет в руках содранную с него кожу. «Первая вырванная страница подобна первой капле пролитой крови. Истребление уже неминуемо». Получив пинок ногой, огромный том упал с аналоя: «…безжалостная расправа так увлекла их внимание, что они даже не заметили прошмыгнувшей мимо мышки». Виктор Гюго свято верит: необходимо всегда защищать «часть против целого», в данном случае — Вандею против бесчеловечной Республики, обскурантизм должен быть уничтожен. Большой эстамп с изображением святого Варфоломея — предмет культа, столь противный сердцам протестантов, — становится для писателя символом. Картинка превращается в рой маленьких белых бумажек («— Бабоцьки!» — восклицает маленькая Жоржетта), которые кружатся в воздухе и улетают, подхваченные ветром. Гибель «Евангелия от Варфоломея» становится прологом к уничтожению в самоубийственном пожаре всей библиотеки заброшенного замка Ла-Турга: книг и самого зала, где в простенках между окнами на дубовых консолях стоят бюсты забытых ныне персонажей, отличившихся в изучении потерянных творений. «Огонь по своей природе расточитель: любой костер беспечно пускает на ветер целые алмазные россыпи… Потрескивание горящих балок сопровождалось гудением огня. Стекла в библиотечных шкафах лопались и со звоном падали на пол. Было ясно, что перекрытия замка сдают. Не в силах человека было предотвратить катастрофу» [110] . Дети рвут жизнеописание святых, огонь шуанов уничтожает бесполезный храм эрудиции — библиотеку, у которой нет читателя. Виктор Гюго удаляется «на высокой ноте», поприветствовав становление нового мира.

«До чего ужасно было наблюдать за этим в замочную скважину! Большие, средние, совсем маленькие, всех форм и цветов, они громоздились у четырех стен, от плинтуса до карниза, на каминной полке, столах и даже на полу!..» На двери этой библиотеки крупными буквами написано: «Вход воспрещен!» Библиотека в «Аббате Жюле» — «святая святых», закрытая на ключ, где хранится «Тот» сундук. И стул. Умирая, Жюль передает состояние главе епархии, тот слагает с себя сан и приказывает тому, кто унаследовал библиотеку, сжечь сундук. На похоронах не произошло ничего «сверхъестественного и комичного», все родственники и друзья сходятся вокруг костра. Не известно, предвидел аббат Жюль, что произойдет или нет. Роман Октава Мирбо увидел свет в 1888 г., но актуальности не утратил и доныне, хотя священников стало меньше.