Чтение онлайн

Народ поддержал его дружным криком – чтобы призыв долетел до небес. Далята глядел то на посох в руках князя, то на деву близ него. От ее светлых волос исходило сияние. Белейшую сорочку ее, видно, сама Мокошь на небе из облаков кроила, солнечным лучом шила, алой зарей вышивала. Не верилось, что эта солнечная дева может стать его женой. Но если так будет, то со временем он сам возьмет этот посох – знак преемственности власти и связи поколений. Невольно Далята спрашивал себя: а я смогу? И отвечал: смогу. Я – внук Дулеба, Даждьбожий правнук. Во мне та же кровь, что текла в жилах дедов – тех волотов, что противостояли сарматам и обрам, расселялись по рекам и речкам, выжигали лес, пахали пашни, трудились и плодились. Он из того же теста, что Хотимир и прочие пращуры, придет черед – и станет крепким звеном в длинной цепи поколений. Здесь, на священной горе чужого племени, он ощущал это даже яснее, чем дома. В дни домашних празднеств он был еще слишком юн и не знал, для чего ему сила. Теперь – знал. И чувствовал ее в себе – даже грудь распирало. А борода с годами сама вырастет…

Старики встали в круг у «Даждьбожьих ворот». Срединное бревно обмотали веревкой, за концы взялись молодые сильные мужчины.

Обаюн, державший пук лучины, с поклоном подал одну солнечной деве.

– Благословите, боги, огонь зажигать, Купалии освящать! – провозгласил Благожит. – Даждьбоже пресветлый, Огонь Сварожич, пожалуй к нам!

Пение смолкло, бубны стали слышнее. Мужики, по трое, взялись за два конца веревки и принялись по очереди дергать, вращая бревно. Народ кричал, будто здесь было состязание; рев толпы почти заглушал бубны. Стоячее бревно, вставленное острым концом в углубление лежачего, вращалось все быстрее. Потянуло гарью, появился дым. Эти признаки успеха взбодрили и работников, и зрителей; крик еще усилился.

Вот в углублении мелькнул первый огонек. Крик перешел в восторженный вопль и визг. Дева наклонилась, подсунула в углубление тонкие полоски бересты, огонек заблестел ярче, стал расти. Мужчины перестали дергать веревку, остановились, тяжело дыша и радостно улыбаясь. Обаюн придержал стоячее бревно, а дева опустила лучинку, будто уду, и поймала на ее острый кончик веселый маленький огонек. Ей подали берестяной витень, она зажгла его от лучины и подняла на вытянутой руке как могла выше. Худощавое лицо ее сияло торжеством, будто зажгла она самую первую зарю после сотворения мира.

Ликующий крик толпы летел к небесам. Светлые боги вновь сошли к людям, пламя их живительной силы горело в руках нарядной девы Зареницы.

Среди общего крика Далята жадно разглядывал ее, сам не понимая, что видит. Узкое лицо с острым подбородком, светлые брови, – на вид красавица была суховата. И в то же время блеск пышного наряда и священный огонь в руках делали ее прекрасной, как истинная богиня-Заря. Она была лишь сосудом, в который боги влили свою силу, лучиной – опорой небесного огня. И кто когда думал, будто горящая лучина недостаточно красива?

Перед девой положили наземь широкую крепкую доску; дева отважно ступила на нее, мужчины стали поднимать доску – выше, до груди, до головы… Дева стояла, вытаращив глаза от испуга, но в поднятой руке держала пытающий витень. Теперь и вся толпа в святилище, и сами боги видели – священный огонь горит над вершиной Хотимировой горы. Жив род Хотимиров, чтит дедов и славит богов!

Деву спустили обратно наземь, народ устремился к ней с витенями в руках. Она зажигала их один за другим, священный огонь растекался по площадке. Вот уже сотни огней горели со всех сторон. Зарю-Зареницу опять посадили на коня, Карислава взяла повод и во главе бурлящей толпы, над которой пылали сотни огней, повела всех к берегу Горины. Сидя в седле, дева несла пылающий витень и тем освящала землю везде, где ступали копыта ее белого коня.

Еще пока готовились добывать живой огонь, Яра поняла, зачем Толкун-Баба посадила на коня не ее, а Дорогочу. Заря-Зареница исполняет свои обязанности, ей не до того, чтобы глазеть по сторонам. Яре же ничто не мешало, скрываясь в стае других девок, разглядывать парней напротив. Даже если кто из них и встретит ее взгляд – что с того? Три десятка девок вокруг нее, в таких же венках, так же таращились на отроков, смеялись, с показным смущением отводили глаза, чтобы тут же снова метнуть любопытный, вызывающий взгляд. Те из них, что готовы решить свою судьбу, уже завтра утром не вернутся домой, а войдут в новый род. У Яры билось сердце от мысли: и она могла бы поступить так же, если бы не наказ Толкун-Бабы. И тогда уже завтра ее жизнь совершенно переменилась бы: не привычное Невидье, марушки, чернавки и Перунов камень стали бы ее окружением, а совсем чужие, незнакомые люди – муж, свекровь, золовки и девери, потом – дети… Все это возбуждало, волновало и влекло, как влечет и волнует молодость всякая крутая перемена жизни.

Яру никто не замечал: парни не сводили глаз с Дорогочи. И то сказать: ни разу за пятнадцать прожитых лет та не была еще так прекрасна. Яркий наряд, а главное, уверенность, что ею с восторгом любуется весь род человеческий, одевали ее солнечным сиянием. Яра же ничем не привлекала взоры, зато и сама могла без помехи разглядеть парней. Среди них находился ее будущий муж, но ей еще предстояло его угадать. Или выбрать…

«Так я смогу выбрать, какой мне понравится?» – спрашивала она у Толкун-Бабы и у Кариславы, сегодня утром, пока в роще собирались и готовились идти к «Даждьбожьим воротам».

«Боги выберут», – отвечали ей. Но хотя Яру семь лет обучали всем способам, какими сказывается воля богов, она не знала, в какой мере с этим связана ее собственная воля.

От волнения все внутри тряслось. Свободно с мальчиками-ровесниками она играла семь лет назад, а с тех пор даже ни разу не говорила ни с кем из них. В Невидье отрокам ходу не было, и сейчас Яра смотрела на них, как на людей иной породы – непонятной, но привлекательной. Они будили горячее живое любопытство – почти все, что она о них знала, было почерпнуто из сказаний о Волхе Змеевиче и ему подобных. Сам Волх Яре рисовался рослым воином величественного вида, а его дружина, хоть там все ровесники, должна быть на голову ниже и одинаковая с лица. Здесь же она не видела ничего похожего: никто ничем особенным не выделялся. Один отрок, худощавый, с длинным узким лицом, оказался выше других, но вид у него был скорее растерянный, чем победительный. Надо думать, это Унемыслов сын – Карислава так его и описала.

На витязя-волота больше всех походил Жировит – его легко было узнать по русому чубу на обритой голове. И одет он лучше всех, держится уверенно и гордо, весело поглядывает по сторонам, улыбается. Неужели он и есть тот Перун, которого все ждут?

Да как-то непохоже, с сомнением думала Яра. Перуна сразу узнаешь, как иначе?

Нынешней ночью она плохо спала – ей так и мерещился этот Перун. Снилось, будто идет она не по земле, а по голубым воздушным тропам, и не костер на лугу перед ней светится, а сам золотой солнечный дом. И навстречу ей мчался всадник на белом коне-облаке – сам сияющий, как золото, с волосами и бородой, будто пламя, с яростными молниями во взоре, румяный и горячий, как само солнце. Она шла ему навстречу, и с каждым шагом сильнее овладевало душой горячее, томящее и пьянящее чувство счастья. Всадник все ближе – его сияние закрыло уже полнеба, и пылающий взор Грома Гремучего не отрывался от Яры, наполнял ее восторгом и ужасом…

Здесь же она ничего похожего не видела. Шум, толкотня, незнакомые лица, с непривычки кажущиеся одинаковыми, сливающиеся в одно, как нити в полотне. Вдруг стало страшно: она не сумеет угадать Перуна, не управится, погубит всех! Даже сердце оборвалось.

Тем временем Дорогочу опять посадили на коня. Карислава взяла узду, готовясь его вести. Народ потянулся с площадки святилища. Первыми пошли те, кто стоял ближе к воротам вала; вот двинулись отроки-женихи. Вместе с другими девами Яра побрела в толпе за белым конем.

Впереди еще весь день и вся ночь, утешала она себя, глядя, сколько позволяли чужие головы и плечи, на спины и затылки отроков. Если боги захотят, то к утру она уже будет знать, кто из этих отроков – ее судьба и надежда рода Хотимирова.

И, словно притянутый жаром ее надежды, один из них вдруг обернулся.

В сумерках, когда молочно-белый, чуть золотистый месяц повис на темно-голубом своде, Яра отошла от играющих и села на опушке – перевести дух, пригладить мысли. После суеты и пестроты на лугу взор отдыхал на просторах неба – даже на вид оно казалось мягким, как шелк. Хотелось прижаться к нему щекой, лечь, раскинув руки…