Чтение онлайн

– Насчет веры пусть у папасов спросит, – Святослав взглянул на третьего посла, иерея, отца Ставракия, – а я уверен, что собираюсь на угличей, а не на Корсунь.

Посол колебался, косясь на своих людей. Выражение мрачноватой сосредоточенности на его лице, густо заросшем черной бородой, еще усилилось.

– Я не могу раздавать людей для чужих походов, – продолжал Святослав. – У нас с ромеями есть общий враг, и вы сами его знаете – это каганат. Вы ведь так и не восстановили свою власть над Сугдеей после той войны с Песахом?

– Да, с тех про как двадцать лет назад безбожные хазары во главе с Песахом захватили эту область, она вышла из-под власти василевсов. Не говоря уж о том, что юго-восточные области Таврии с древним городом Боспором остаются в их руках. И для тебя, Сфендослав, было бы наилучшим способом доказать нам твою дружбу, после того как твой родич… – Диметрис запнулся и взглянул на Георгия.

– То был человек по имени архонт Эльг, – подсказал тот, а все русы в гриднице разом взглянули на Торлейва.

– Способствовал тому, чтобы хазары пришли в эти области и перебили во множестве пленных христиан. Хазары до сих пор взимают дань с этих областей. И то, что теперь ты собрал войско и намерен вести его к пределам фемы Херсонес, не может не вызвать озабоченности у василевса и Синклита. Мы хотели бы получить от вас клятвенные заверения, что эти войска не предназначены для нападения на владения василевса в Таврии, а также не станут посягать на владения кагана близ Боспора Киммерийского, что может привести к новой войне между ромеями и хазарами. А это особенно нежелательно сейчас…

Здесь вдруг Георгий, переводивший речи посла, прервался на полуслове и раскашлялся. Приступ продолжался довольно долго: тщедушный скопец сгибался пополам, хватался за грудь, и на его морщинистом голом лице отображалось страдание.

Эльга сделала знак Малуше, и та подала Георгию чашу с медовым вином. Тот принял – у него дрожали руки, – отпил и поклонился Эльге.

– О, прошу меня простить, архонтисса, и патрикий, и ты, архонт… – кое-как отдышавшись, пробормотал он. – Зловещий мой недуг… Силы мои подорваны долгой службой цесарям… Итак, ты сказал, патрикий, василевс желает получить заверения, что русы больше не станут своими действиями при Боспоре Киммерийском побуждать хазар напасть на владения ромеев в Таврии.

Торлейв шагнул ближе к престолу Эльги и вполголоса произнес на северном языке те слова, перевести которые Георгию «помешал» кашель:

– В то время как все силы ромеев стянуты к Криту.

Святослав посмотрел на него, нахмурясь, потом улыбнулся:

– Боятся, стало быть, что я на Корсунь пойду, пока они с сарацинами ратятся?

– Хотят от тебя клятвы, что ты не станешь подвиги твоего отца повторять, – насмешливо сказал Торлейву Сфенкел, и Святослав засмеялся.

Георгий же потянулся к уху Диметриса и шепнул что-то – так тихо, что Торлейв не разобрал слов, к тому же голоса Сфенкела и Святослава его отвлекли. Но судя по тому, что при этом посол с явным любопытством воззрился на Торлейва, скопец перевел ему слова Сфенкела.

– Ромеи должны знать, что сами вызвали те события двадцать лет назад, – без улыбки сказал Торлейв по-славянски, предоставив перевод Георгию.

– Ты… твоим отцом был тот самый архонт Эльг, который захватил Таматарху, а потом стал союзником Песаха? – спросил Ипатос.

– Который более двух месяцев удерживал Никомедию? – добавил отец Ставракий, глядя на парня с живым любопытством.

Греки знали, что Торлейв – племянник княгини, но он не стал уточнять, что его отец Хельги, брат княгини – тот самый архонт Эльг, с которым посланцы Константина двадцать лет назад вели переговоры в захваченной Никомедии. Диметрис был, пожалуй, слишком молод, а Ипатос, в чьей черной бороде под углами рта виднелись густые пряди седины, вполне мог это помнить.

– Да, – коротко ответил Торлейв.

– Это сын моего брата Хельги, который двадцать лет назад захватил Самкрай, – подтвердила Эльга.

– А через несколько лет он со своей дружиной дошел до Никомедии и два месяца ее удерживал, – добавил Мистина. – После чего ушел через Босфор в море с хорошей добычей.

В те времена успехи Хельги Красного на Пропонтиде тревожили киевских бояр – племянник Олега Вещего не скрывал своих притязаний на стол дяди, и в нем Ингвар справедливо видел опасного соперника. Но теперь, когда Хельги более пятнадцати лет как был мертв, Мистина вспоминал те дни не без удовольствия.

– Тогда вам не покажется удивительным или необоснованным опасение василевса, как бы все это не случилось вновь, – заметил Георгий, пока Диметрис собирался с мыслями.

– Василевсу стоило бы отнести свое беспокойство на счет собственных своих слуг, – ответил Торлейв.

Малуша видела, что он волнуется: самый младший в этом собрании, он не обладал правом свободно высказывать свои мысли. Но речь шла о чести его отца, которого при князьях и послах открыто винили в вероломстве, и этого Торлейв не мог стерпеть.

– Именно ромеи побудили моего отца отправиться на Таматарху, хотя, как потом стало ясно, вовсе не рассчитывали, что он добьется там успеха, – продолжал Торлейв, поощренный взглядом Эльги и ее легким кивком. – А когда он сделал то, чего, как они думали, сделать был не способен и взял город, ваши стратиги в Херсонесе пытались отнять у него половину добычи, как будто сами сражались за нее! Подобного грабежа не стерпит ни один благородный человек.

– Архонт Эльг нарушил условия! – возразил Ипатос. – Я помню, он захватил в плен жителей Таматархи – христиан, и даже, кажется, с самим епископом…

– Ему не ставилось условий не брать пленных, – Торлейв прямо взглянул в недовольные карие глаза грека.

– Между ним и стратигом Херсонеса был заключен договор, по которому он не должен был трогать в городе ни людей, ни имущества.

– Это неправда. Но нам нет нужды спорить: пусть князь прикажет позвать Асмунда, он был в том походе с моим отцом и помнит условия договора. А если этого мало, то князь и княгиня могут позвать мою мать и позволить ей рассказать, что она помнит. Она тоже была с моим отцом в том походе и видела все своими глазами.

– Не стоит нам сейчас углубляться в раздоры прошлых лет! – с улыбкой заметил Георгий, но его серые глаза в сетке морщин не улыбались и сохраняли довольно злобное выражение. – Мы для того и проделали, по воле Романа августа, наш долгий и опасный путь, чтобы раз и навсегда предать забвению все былые раздоры и заложить основания мира, прочного, как камни Великой Церкви! И как сияет над Великим Городом купол Святой Софии, как вечно будет сиять над миром Христова вера, так вечна пусть будет дружба между русами и греками – этого Роман август желает всем сердцем.