Чтение онлайн

Ясно было, что греки хотят замять разговор о походе Хельги Красного на Самкрай, но и Эльга не видела смысла в него углубляться. Важнее было то, что греки, помня о том случае, испытывали непритворное беспокойство: сейчас, когда все их военные силы на море были стянуты к Криту, где Никифор Фока собирался осаждать Хандак, Святослав, вздумай он и впрямь пойти на Корсунь, мог добиться успеха, а Роман не послал бы херсонитам никакой помощи.

Зато если греки наконец разделаются со своим столетним врагом, у них будут развязаны руки для обороны других краев державы, а то и расширения ее, отметила про себя Эльга. На русские земли им, конечно, посягать незачем, но в Таврии лодья русская и греческая так тесно трутся бортами, что вполне возможно столкновение.

– Однако со времен того похода прошло почти двадцать лет, – напомнил Мистина. – С тех пор многое изменилось. Брата княгини давно нет в живых, а наш князь, Святослав, имеет совершенно другие замыслы. И если ромеи не будут мешать тому, чтобы он мог свободно их осуществить, это, я так полагаю, даст им уверенность, что между русами и хазарами не будет ни дружбы, ни союзов во вред Романии.

– Такая уверенность была бы весьма ценна для нас, – согласился Диметрис. – Но для этого нам необходимо знать об этих замыслах подробно.

Все в гриднице обратили взоры на Святослава. Говорить ли о своих замыслах грекам и сколько говорить – мог решить только он сам.

– Могу сказать вам вот что… – Святослав не спешил, давая себе время подумать, чтобы не выдать лишнего. – Мой… предок Олег Вещий, заняв стол в Киеве, освободил от дани кагану не только племя полян, но и другие племена славянских языков. Радимичей, северян. Но кое-какие земли славян и сейчас платят дань кагану и тем усиливают его мощь. Даже поставляют ему воинов. Тех самых, в которых нуждаетесь и вы. Я намерен с этим покончить. Это лучшее доказательство дружбы, что я вам могу предложить. И если вы не враги себе, то мы договоримся так: я вправе освободить от дани каганату земли любых славян, которые им платят, а вы не вмешиваетесь.

– Но где лежат земли этих славян? – воскликнул Ипатос, едва дождавшись, чтобы князь умолк.

– Там, где греков никогда не было. Далеко на север и на восток от Таврии и от других владений Романии. Пойдет такой уговор?

– Но как же воины? Ты даешь слово, что, если тебе удадутся эти замыслы, те славяне больше не будут давать воинов кагану, зато ты будешь давать их нам?

– Это вы уж больно далеко глядите, – Святослав усмехнулся и покачал головой.

– Если бы мы не умели этого, держава Ромейская не простояла бы тысячу лет, – ответил Ипатос. – Но мне кажется, что сегодня мы уже слишком долго утомляли слух архонтиссы Елены разговорами о войне, противной женскому разуму и ее доброму сердцу…

Эльга улыбнулась, будто благодаря его за чуткость, но и ей было ясно: греки не удовлетворены объяснениями Святослава и им требуется время подумать.

– Завтра матушка и отдохнет, – молодой князь кивнул. – Я на лов еду с варягами. Не хотите ли со мной? Проедемся, а то от разговоров этих каждый день голова пухнет. Тогда и дело веселей пойдет.

– Несомненно, это большая честь и удовольствие! – при упоминании об охоте Диметрис непритворно оживился. – Архонтисса же сможет провести время за беседой с отцом Ставракием, что, видит Бог, доставит ей немало радости и принесет пользу душе!

Наутро греки поднялись в непривычно раннее для них время – до зари. Торлейв, явившись спозаранку, увел их вниз по Увозу, к месту встречи со Святославом: тот брал с собой гридей и две варяжские дружины. Слыша на дворе конский топот и шум сборов, Малуша невольно вздыхала. Ей бы радоваться – предстоящий день обещал хоть немного отдыха от суеты, но она уже тосковала, зная, что за весь день не увидит никого из них – ни Святослава, ни Торлейва. Будто два солнца ушли с неба… А может, они задержатся дня на два-три, как не раз бывало. И останется ей считать окорока и яйца для будущих пиров. Малуша мало понимала в переговорах и особенно путалась из-за того, что слушала речи на трех языках, но эти дни, несмотря на усталость, пролетали быстро и были для нее полны жизни. Почти целыми днями она могла тайком наблюдать за Святославом, стоя у стены близ стола с угощеньем; при каждом взгляде на него ее охватывало непонятное волнение, от чего делалось и тревожно, и радостно. С нетерпением она ждала, когда же сбудутся ее мечты – когда она перестанет быть служанкой княгини и появится в этой же гриднице уже среди боярынь: вольных, уважаемых, красиво одетых женщин из родовитых семей. Тогда она ничем не уступит Величане или Держане; родство с княгиней позволит ей занимать место не хуже, ну а красоте ее предстоит в ближайшие годы только расцветать. И тогда даже он, владыка земли Русской, чья мощь будет расти год от года, уже не будет смотреть сквозь нее, будто она всего лишь ходячая подставка для блюд и кувшинов!

На лов уехали Диметрис и Ипатос; третий посол, отец Ставракий, остался в гостевой избе. Около полудня он прислал отрока с просьбой принять его, и Эльга согласилась: она ждала, что сейчас, когда люди Романа и паракимомена Иосифа, присланные обсуждать дела военные, уехали, у нее будет случай поговорить с посланцем патриарха.

– Я был бы рад увидеть также твою невестку, архонтиссу Зою, если будет к тому ее и твое желание, – сказал отец Ставракий, когда Эльга приняла его у себя в избе. – Я должен открыть вам нечто, по воле патриарха, что весьма вас порадует.

– Давненько мы ожидаем от патриарха радостных вестей, – Эльга улыбнулась и кивнула Малуше, чтобы снарядила гонца на Щекавицу за Горяной.

Отец Ставракий был мужчиной средних лет, довольно приятной внешности, с опрятной рыжеватой бородкой, но рано облысевший: лишь венчик волос окружал обширную лысину, однако при этом сильнее привлекали внимание большие, чуть навыкате, умные глаза. Одет он был в длинный голубой камизий, с отделкой из синего узорного шелка на широких от плеча и узких от локтя рукавах, подпоясан тонким пояском. Схожие камизии, которые носили греческие царедворцы, были отделаны куда богаче, но в скромности одеяния пресвитера было особое достоинство, словно бы отсылавшее к чему-то неизмеримо высшему, нежели пышность земных одежд…

– Ты так хорошо говоришь по-славянски, похоже, что этот язык тебе родной, – заметила Эльга; отец Ставракий пришел без толмача. – Ты родом из Фракии? Из Болгарского царства?

– Нет, госпожа, мои предки были переселены в Вифинию из Солуни несколько веков назад – при Юстиниане августе. Они называли себя сагудатами, а ромеи зовут их слависианами. Они живут в стране Никомидийской своими общинами и даже имеют своих священников, хотя, разумеется, давным-давно уже исповедуют Христову веру, как и все жители Романии.

Эльга кивнула: о слависианах она слышала от своего брата Хельги, который двадцать лет назад в Никомедии свел с ними близкое знакомство.

– Но ромеями они себя не считают?

– Ромеи, архонтисса, это не только народ, – улыбнулся отец Ставракий. – Ромеи, как и римляне, – это все, в ком живет дух греческой мудрости и римской доблести. В Ромейской державе обитает множество разных народностей – и греки, и армяне, и сирийцы, и славяне, и болгары. Но все они – ромеи, если почитают Христа и повинуются василевсу.

Эльга улыбалась, стараясь не выдать своих чувств. Так этот человек – славянин, почти такой же, как поляне, древляне и кривичи. Однако, кроме владения славянским языком, ничто не отличает его от прочих подданных цесаря. Перед ней было живое доказательство – власть единого владыки и вера в единого бога сделают одним народом огромнейшей державы даже жителей совершенно разных укладов, общающихся на чуждом друг для друга языке.

– Патриарх принимает близко к сердцу твое желание приступить поскорее к строительству церкви русов, – говорил Ставракий, – и возрождению Росской епархии, созданной около ста лет назад, при патриархе Фотии. Но, как учит нас опыт, крайне опасно делать это в стране, где повелитель привержен идолам. Христиане живут в такой стране, будто на Везувии – огнедыщащей горе, что в любой миг может выдохнуть пламя и задушить цветы истинной веры огнем и пеплом. Еще в древние времена в Риме бывало так – языческие властители поднимали гонения на детей Христа, церкви разрушались, священные книги сжигались, бесценные реликвии гибли, священная утварь подвергалась разграблению, а христиане, не желающие отречься от своего Бога, умирали в муках. Заботясь о тебе, своей дочери духовной, патриарх не желает подвергнуть тебя и немногих наших единоверцев такой опасности…