Чтение онлайн

– Но он пришел за вами! Что если его послали ваши враги?

Побратимы еще раз переглянулись; у них вытянулись лица.

– Да кто бы это мог? – по-славянски пробормотал Игмор. – Кто у них там чары деет?

– Старуха Свандра, – предположил Градимир. – Самое для нее дело.

– Они, видать, потеряли наш след и послали духа, – кивнул Красен. – Это могло быть. Но нашей вины в этом нет, – по-русски пояснил он Вадаю.

– Я пока не сказал об этом людям. Мы приняли вас как гостей и должны защищать. Но и вы помогите нам! Вы трое сильных мужчин. У вас хорошее оружие. – Вадай кивнул в угол, где было сложено вооружение чужаков. – Мы думаем устроить охоту, если только боги не воспретят. Вы пойдете с нами?

– Само собой, пойдем! – Игмор даже обрадовался случаю показать себя. – Ни от каких волков мы не прятались и впредь не станем! Ты бы видел – в степях наш князь с пардом схватился один на один! Сам его одолел!

– А я, бывало… – начал Красен.

– Потом расскажете людям, – оборвал их Вадай: у каждого из племен человеческих похвальба охотничьими подвигами может растянуться на весь день и всю ночь. – Мне нужно идти – мы приносим жертвы Синему камню.

Синий камень близ селения, на берегу озера Келе, из местных святынь почитался сильнее всех. В его честь жители Келе-бола издавна называли себя Канде-Ку-ерге – род Синего Камня. Огромный, в два человеческих роста иссиня-серый валун стоял стоймя близ воды и на плоском берегу был виден издалека, производя внушительное, давящее, грозное впечатление. Ему приносили жертвы несколько раз в год, от всего местного кумужа [770] , а летом, на праздник Сюрэм, возле него устраивали скачки и пляски. Но и без больших праздников под его боками что ни день появлялись подношения: то рыбка от рыбаков, то подстреленная перепелка, то парочка блинов, яиц или круглый хлеб. Чужаков к нему не звали, но кугыжи проделали все как полагается, прося у богов камня защиты от злого духа и удачи в борьбе с ним. Знамения выпали благоприятные, и мужчины отправились в избу Вадая – обсуждать предстоящую охоту.

Позвали и троих чужаков. Мужчины принялись спорить, где может находиться зверь, куда посылать загонщиков, где лучше его ждать. Стоит ли подбросить ему приманку – еще раз попробовать с козой.

– Зачем козу, вас самих довольно! – хихикал в углу дед Сутай. – Он вас учует да выйдет! Берегитесь, чтобы не стать его добычей в этот раз!

– Да поди ты прочь, Сутай! – У Вадая лопнуло терпение. – Сам только и можешь, что баб пугать, так не мешай мужчинам делать дело!

Раздосадованные соседи выгнали ехидного старика. Меряне говорили по-своему, Вадай лишь изредка переводил что-то чужакам. Не зная местности, они ничего предложить не могли и молча ждали. Задумавшись под гул голосов, Игмор вдруг заметил, что на краю скамьи у самой двери сидит кто-то, кого здесь изначально вроде бы не было…

– Гляди! – Он толкнул плечом сидевшего рядом Градимира. – Видишь вон того у двери? Чудной какой-то…

– Где? – Градимир взглянул на дверь. – Этот, в кафтане полосатом, со шрамом на глазу? Это Караш, я его уже знаю. Он Вадаев свояк.

– Да нет. Этот без кафтана. В рубахе… глядь!

Игмор сообразил, почему незнакомец кажется ему странным: это был вовсе не мерянин. Очень рослый, мощный, с широкими плечами, он по одежде и всему облику был скорее варягом или русином. Длинные светлые волосы были по сторонам лица заплетены в две косы, сзади свободно падали на спину. Продолговатое лицо со сломанным когда-то носом украшали три или четыре заметных, уже давних шрама, в левом ухе мерцала длинная серьга удивительно тонкой работы – видать, греческой. На плечевой перевязи висел меч в потертых ножнах – сидя незнакомец упер его концом в пол, придерживая за рукоять, – настоящее чудо в этих краях, где Игмор не увидел пока ни одного меча.

– Это кто-то из наших… – оторопело пробормотал Игмор. – Прямо как из гридьбы… Вон, и нос весь переломан.

Он уже знал, что на озере Келе русы не живут и варяги никогда не появляются: оно лежало в стороне от их торговых путей, и только сам Анунд раз в год, зимой, приезжал сюда за своей данью, как прежде – Свенельд.

– Да где? – К нему придвинулся Красен. – Из какой гридьбы?

– Да вон он, у двери! – Игмор ткнул пальцем, и несколько мерян обернулись на его громкий голос. – Не видишь? Ослеп?

– Ты, глядь, сказился? Там одни меряне!

– Да какой мерянин – волосы длинные, рубаха, серьга греческая!

– У кого серьга греческая?

– Да вон же у него! И меч!

Теперь уже все меряне, прервав разговор, в удивлении следили за тремя чужаками, а те яростно спорили, тыча пальцем в скамью у двери. Несколько молодых мужчин, сидевших там, на всякий случай отодвинулись.

– Эй, дренг! – наконец догадался окликнуть Игмор. – Ты кто такой? Кто твой вождь?

Незнакомец молча смотрел на него, не отвечая. Он был довольно далеко и сидел неподвижно, но у Игмора пробежала дрожь по спине, как будто сам взгляд этот был острым клинком, касающимся груди.

– Ты кто? – уже менее уверенно повторил Игмор и встал.

Незнакомец тоже встал – и оказался ростом под самую кровлю. Игмор и сам был не мелким, да и в Киеве повидал немало рослых людей, но от этого отшатнулся.

Однако напрасно: незнакомец повернулся, подался к двери, открытой ради света и свежего воздуха… и пропал.

Игмор, замерев, таращился на дверь. Все в избе таращились на него. А снаружи вдруг раздались перебивающие друг друга крики:

– Волк! Волк!

– Кугу Юмо!

– Юман Ава!

– Волк, волк, волк! – безостановочно кричал кто-то через два двора.

– Помогите, спасите! – вопил Сутай, и теперь в его голосе не было и следа насмешки.

Вспыхнули и пожаром понеслись по селению женские крики и визг. Теснясь в дверях избы, мужчины устремились наружу. Посреди дороги лежал Сутай, раскинув руки и ноги. Невесть откуда взявшийся, огромный черный волк мчался через Келе-бол, куры разлетались с его пути, люди прятались куда попало.

Черной стрелой волк метнулся к воротам и пропал.

– Ой, Сутая убил, насмерть убил! – причитали бабы.

– Убил он меня! – вторил им сам Сутай. – Насмерть убил!

Когда его наконец подняли, вместо крови нашли большое мокрое пятно на портках. Огромные звериные следы в пыли вели до самых ворот, а там разом исчезали, будто дальше зверь умчался по воздуху.

Помня, в чем их заподозрили, побратимы сочли мудрым никому о видении Игмора не говорить. Их странное поведение во время совета объяснил Красен: мол, Игмор первым сквозь открытую дверь заметил волка вдали, прокравшегося прямо в селение, но не был уверен, мол, мелькнул и за избой пропал. Но все меряне видели, что волк бегал по Келе-болу, когда все трое сидели в избе Вадая и даже разговаривали, то есть ни один из русов не мог отпустить свой дух в виде зверя, как делают иные колдуны. Как обычно, бабы все наврали. Ну а если этот волк и правда наслан врагами троих чужаков, то им и идти первым, чтобы его истребить.

Когда все успокоилось, Вадай растолковал побратимам, до чего договорились на совете. Собрав все толки, дети Синего Камня сошлись на том, что волка стоит искать на песчаном взлобке среди болота, близ Мари-йоги – Ягодного ручья. Человек десять уверенно говорили, что волк появляется оттуда и уходит в ту сторону.

В ночь перед большой охотой легли спать пораньше. К концу лета ночи сделались долгими, темными и звездными. Комары унялись, можно было не закрывать оконце. Спалось хорошо, и под утро Градимиру приснился сон. Он увидел перед собой женщину, вернее, молодую девушку, но сразу ее не узнал. Высокая, тонкая, как березка, она была одета в платье из сероватых и белых лебединых перьев, а очень светлые, как лунный свет, волосы густой блестящей волной спускались ниже колен и вились на медленном ветру. Лебединое платье так плотно облегало тело, что был виден каждый изгиб ее – бедра, живота, груди, и Градимир ощутил во сне бешеный прилив желания. Но тут же забыл о нем – глаза девушки, чуть раскосые, лукавые, сияли голубыми звездами, и от этого сияния веяло жаром и холодом. От чередования этих волн душа трепетала, как лист, готовый оторваться от ветки и улететь, чтобы никогда не вернуться на родное дерево…

«Кто ты?» – хотел он спросить, но не мог: как бывает во сне, ему не повиновался язык. А тело было таким тяжелым и неподвижным, будто душа поселилась внутри того Синего камня, что на берегу.

Тогда дева сама заговорила. Глазами – губы ее не шевелились, лишь улыбались нежно и влекуще, но сам взгляд нес ему прямо в душу уже однажды слышанные слова: