Князь мира
Шрифт:
– Прости, Лукерьюшка!
– бросил ей Никита Мироныч, обернувшись на образ с порога.
– Вот уж сделай милость, скажи, какие, Лукерья, попали нетерпеливые, непокойные, прости их осподи, деньги!
– Неправильные! Неправильные деньги, Микита Мироныч!
– схватилась Лукерья за глаза.
Но Никита Мироныч ничего не ответил, прогремел только сапогами с кованой подошвой по сеням… Припала Лукерья к окошку и долго не могла оторваться от светлой дырки, которую продула в окне, следя, как шагает важно через все село ее Мироныч по пухлому, еще не осевшему снегу, вытянулась улица перед глазами кверху горбом вплоть до барского дома, и у каждой избы перед окном постлана чистая, без единого пятнышка скатерть, белыми полотенцами, как бы с вышитыми красным зимним лучом петухами, как черные киоты, у каждой избенки убраны окна, и еще убоже и нелюдимей кажется село Скудилище в такой убеленности и чистоте, занарошку и словно ради праздного барского посмешища разве проковыляет через улицу к соседям тулупная тень, какая-нибудь старуха или баба на плече пройдет с коромыслом, и журавель на минуту проснется и клюнет глубоко в колодец, задравши над Скудилищем хвост, на котором привязан для перевеса камень в тряпке или чурак. Не раз перекрестилась Лукерья истово, поглаживая младшую дочку, уткнувшую ей в коленки головку, и тяжело вздохнула, отойдя от окна, когда Никита Мироныч совсем уж потонул шапкой за котловину, из которой торчат пиками балясины усадебной огородки и дальше зеленеет пологая железная крыша, с которой уж стаял на припеке первый снег - не жилец на этом свете!
– Спаси, осподи, сохрани и помилуй!
– И с каждым словом гулко тыкала полным крестом в лоб, в пуп и в оба плеча.
Не сразу приняла барыня Никиту Мироныча…
Пока-то показалась в людской постельная девка душа Аленушка, пока-то Никита Мироныч обломал ее оповеститься - зимнее солнце успело обежать по околице село Скудилище и катилось уже не спеша по высокой крыше каретной, по которой с князька на князек, держа зубами друг дружку за взметенные кверху хвосты, мчались резные коньки, как живые.
– Сделай такую милость, душа Аленушка!
– не выдержал Никита Мироныч и поклонился краснощекой Аленке.
– Оповестись, ради бога!
– Да что ты кланяешься мне, Микита Мироныч, - облилась девушка краской, как от обиды, - или ты барыниных порядков не знаешь?.. Чужую косу, видно, не жалко!
– Да уж знаю: бьют - не беги, не зовут - не ходи! Изучил в полности! Только, душа Аленушка, на этот раз дело такое… самой барыне, может, очень приятственно будет!
– Ну-у!
– обрадованно изумилась Аленка, редко видя свою барыню в духах.
– А я думала… ты, Микита Мироныч, по случаю больше конюшни!
– Да нет… не хотел тебе говорить, а нечего делать: вчера ко мне новый святой приходил!
– Что-о?
– схватилась за грудку Аленка и выкатила глаза.
– Недотяпа у меня был… оброк принес барыне!
– Дык… какой же он святой?..
– Венчик на голове сам видал!
– шепнул Никита Мироныч.
– Ой… Микита Мироныч… что же это такое?.. И в сам деле, нешто, барыне сказаться?! Ей-богу, видал?..
– Своими глазами… а ну-ка, душа Аленушка, право… спорхай к барыне. Он еще, я так думаю, не успел далеко устегать, ноги-то у него поломаны малость, может, прикажет вернуть?..
– Пожалуй, и то, надо сказаться… А, Микита Мироныч?.. А то как раз влетит, что не сказалась! Слушай, Микита Мироныч, не врешь?..
– Как перед богом!
– Не врешь, так правда. Бегу!
*****
Выскочила постельная девка душа Аленушка, полоумно хлопнувши перед Никитой Миронычем дверью, и он в ожиданьи присел на скамейку.
В какой перечет снова начал читать про себя "Отче наш", что он всегда на всякий случай перед барыней делал, потому что и Никиту Мироныча, несмотря на барскую милость к нему, все же прохватывал страх, от которого ноги размякали, как мочало в воде, а руки плохо слушались и сами перебирали шапку или картуз; самое главное, до барыниной приемной надо пройти чуть ли не пятнадцать комнат, светелок разных и коридоров, и если бы не душа Аленушка, так заблудишься тут, словно в лесу, зайдешь туда, куда входить нет позволенья, в особенности на майорову половину, которая сохраняется барыней в полной аккуратности с самого дня его смерти, а он шуркнет оттуда туфлями, подберется сзади и закроет холодной ладонью глаза, что не раз с Никитой Миронычем при своей живности делал…
– А - рак - чей?
– спросит пискливым голоском.
– А - рак - чеев!
– тут же надо ответить, а то чем ни попало хлобыстнет.
А кому же неизвестно, что и до сей поры майор к барыне ходит?.. Потому, должно быть, и замуж нейдет, что майора своего боится: все равно в постели задушит!
Совсем на этот раз зачитался Никита Мироныч: и сначала начинал несколько раз, и, думая, видимо, о другом, залезал прямо в середку молитвы, так что совсем не заметил, как вкатилась в людскую, пыхтя и отдуваясь после лестницы, барынина ключница Марья Савишна, которую за глаза мужики по большому ее сходству звали просто "вороной".
Была она у барыни правая рука и главная наушница, и потому боялись ее все от велика до мала пуще самой барыни…
– Никак Микита сидит?
– кивнула она старосте вытянутой головкой.
– Самолично, Марья наша Савишна, доброго здравствия!
– вскочил Никита Мироныч и заелозил шапкой по лавке, сметая как бы после себя какую пылинку.
– А говорят люди, к тебе Недотяпа являлся…
– Оброчек принес, Марья наша Савишна.
– Ишь ты, после порки какой вышел честный мужик!
– Честнеющий! Слова больше не скажешь!
– Ты что же, к барыне?
– Думал так, Марья наша Савишна, доброго вам здоровьица!
– Недомогает она… ох, сильно недомогает! Вгонют ее в могилу, милостивицу, мужики!.. Неспокойство с ними: ишь, какую рань тебя вытребовала?!
– Да нет, Марья наша Савишна, сами пришли! По случаю опять Недотяпы!
– Что-о?.. Что такое ты говоришь?.. Сами пришли?!
Никита Мироныч не находился ответить.
– Да что ты, выпил, что ли, вчера через меру, так ведь спиртного ты сроду не потребляешь?.. Что это ты, Микита?.. А?..
– вытянула ключница еще дальше свою остроносую головку, повязанную черным платком вперехлестку.
Смотрит Никита Мироныч - и в самом ведь деле, не голова у ключницы на плечах, а… вправду дали прозванье… ворона сидит: нос в черных пупырьях, косы - воронье перо, а самое главное - глаза не человечьи, а и в самом деле вороньи… Но не успел Никита Мироныч про себя вдоволь надивиться этому сходству, как вбежала Аленка и выпалила как из ружья:
– Зоветь!
– Ну вот, это дело другое - иди! А то - сами пришли! Велики эти сами! Серопупое слово!
– Ключница каркнула на Никиту Мироныча, как на дурную погоду, и повернулась на выход.
– Ты, Аленка, в случае кликни, огурчиков спросону занадобится али бруснички?!
– Глупое слово, простите уж, Марья наша Савишна!
– поклонился ей вдогонку Никита Мироныч и, вытянувшись, отряхнувшись, словно вылез из сена, сразу привстав на носки, передохнул на Аленку:
– Видимость как позволяет, душа Аленушка?
– Да рази ее разберешь?..
– передохнула и девка.
– Нигрень! Хотя седни вставала…
– Ужли ж все не проходит?
Ступил Никита Мироныч на носочках за Аленкой в большой коридор, и непривычно для глаза заблестели лаком ореховые тяжелые двери по сторонам, за которыми, видно, и жизнь и царство даже другие!
– Ну… а… как?..
– неопределенно спросил он шепотком.
– Што-о?
– тоже шепнула Аленка.
– Известно, душа Аленушка, "што".
– Приходил, - опять шепнула девка и заглотнулась.
– Говори-и!
– …Опять приходил!
– Майор?..
– спросил Никита Мироныч.
– …Известно!
– Ну-у?!
– Вон тут, в углу, меня так притилиснул и всю исщипал!
– Говори-и!
– Я как закричу-у! Барыня в рубашке выскочила, шлепков таких надавала! Сколько, говорит, раз тебе приказывала: не кричать! А рази стерпишь?.. Когда он… по женской!..