Чтение онлайн

По возвращении в Кремль я отпустил Шувалова с условием, что он будет на собрании. И поднявшись к себе в кабинет, немного поработал с бумагами, заодно посмотрел, что там насочиняли губернаторские писари. Труд их был блёкл и однообразен, просмотрел по диагонали, а после скинул в сторону мусорной корзины. Понравился черновик статьи, объявляющей конкурс на должность секретарей, которую составил граф Стенбок. Местом прохождения этого состязания решил назначить Тверскую площадь. Сделаю из этого, по сути, обычного события – зрелище, и люди порадуются, и будущим секретарям дополнительная проверка. Только надо с кем-нибудь из местных посоветоваться, с Голицыным, например, ему точно будет приятно.

Потом пришла Элли и вытащила меня из-за письменного стола, буквально вырвав из рук перо и недописанный проект. И погнала меня переодеваться, по дороге всовывала в меня канапе с икрой, ведь завтрак я пропустил, а в собрании особо не потрапезничаешь.

Приём прошел стандартно: был банкет, я произнёс речь, выслушал тосты в свою сторону. А когда столы и стулья унесли, мы танцевали. А после всего, уже ночью, нас попросили выйти на площадь, где в итоге прогремел салют в мою честь.

В общем, абсолютно бессмысленное времяпровождение. Только Елизавета Фёдоровна была довольна, она танцевала и общалась, выдёргивала меня на очередной танец, а иногда, с моего разрешения, позволяла себя ангажировать на танец другим мужчинам, вели они себя пристойно, и я не чувствовал ревности, ну почти.

Местные дворяне и разные титулованные особы, что были приглашены на это действие, не отличались какими-то умными мыслями или высказываниями. У всех было на языке три темы: как они рады меня лицезреть, как хорошо, что у Москвы появится настоящий хозяин, и все исподволь пытались выяснить, являюсь ли я святым или владею «магнетизмом», и могу ли исцелять по собственной воле. А мне было скучно на этом празднике тщеславия, было лень отвечать на эти завуалированные вопросы, поэтому я не обращал на них внимания и переводил тему разговора или делал вид, что заинтересовался чем-то другим.

Единственный, кто меня развлёк и снял с меня унылую дремоту, это князь Голицын, Владимир Михайлович. Предложил выпить коньяку и посетить курительную комнату, а по дороге пригласил зайти в какой-то кабинет. Моя эмпатия подсказывала мне, что в чувствах его было много настороженности и смятения, а ещё раздражение и недовольство.

Мы зашли в кабинет, он был обставлен как место для частных переговоров, то есть скупо и безличностно. Пол помещения устилал ковер, из мебели присутствовали несколько кресел, письменный стол и застеклённый шкаф с книгами. В углу стоял небольшой буфет с батареей напитков в различных бутылках и коробка с сигарами и папиросами.

Мы молча расселись за столом с бокалами коньяка в руках. Выдержав небольшую паузу, Голицын произнёс:

– Сергей Александрович, мне рассказали, что вы сегодня посещали лично Хитровку и имели общение с представителями местного общества?

– Вы удивительно осведомлены, Владимир Михайлович. И мне это очень импонирует, – ответил я ему и благожелательно улыбнулся.

Кажется, моя покровительственная улыбка его задела, онникак не проявил своих эмоций, но я видел, как внутри у него вспыхнуло раздражение.

– Вы могли пострадать, Сергей Александрович, там есть очень опасные люди. Мы постоянно боремся с ними, но полиция не всесильна, – решил он показать, что волнуется за меня, и за город заодно.

– Ну, что Вы, князь, у меня была отличная охрана. Да и к тому же был день, – решил я тоже показать Голицыну, что у меня своя голова есть на плечах. – И вот что ещё. Я пообещал организовать там баню и мыльню, для местных. Оплачу все работы из собственных средств. Потрудитесь, пожалуйста, направить туда инженеров, чтоб выполнили расчёты и замеры. Подрядчика сам найду, а так как место там неблагоприятное, охрану людям и строителям я выделю из своих казачков. И если возможно, то надо сделать это в ближайшее время, чтоб к холодам люди могли уже пользоваться баней и мыльней.

Сказать, что князь Голицын был поражен, это сильно преуменьшить его эмоции. Для него этот молодой Романов казался некой беззаботной птичкой в небесах, а тут взял и поехал в трущобы, да ещё и самые криминальные в Москве. Теперь требует баню для местных маргиналов.

– Вы, наверное, слышали выражение «munditia clavis est ad salutem» (гигиена - это ключ к здоровью)? – и несколько секунд промолчав, я продолжил: - Там нет элементарных вещей, Владимир Михайлович. Чтобы с людей требовать выполнение закона, надо дать им хоть какие-то альтернативы. Хитровка - очень показательный срез нашего общества, насколько плохо там, настолько плохо и большинству наших подданных. Конечно, надо приводить в порядок нашу криминогенную обстановку, но этот момент я обсужу с Евгением Корнильевичем.

Губернатор смотрел на меня, как на говорящую куклу. Он не верил своим ушам и глазам, для него мои слова не содержали прямого смысла, а подтекст уловить ему не удавалось. Как профессиональный чиновник, он ждал намёка для истинной расшифровки моих намерений. А я размышлял о том, что надо и его провести через ритуал подчинения и не разменивать своё драгоценное (время?)на бестолковую болтовню.

– Мы, с моим братом, часто думали, как сделать нашу империю сильнее и благополучнее. Ведь что есть благополучие государство, как неблагополучие подданных? А подданные наши прозябают в нищете и безграмотности, которая тащит их ещё в более скотское состояние, и чтобы вырваться из этого состояния, они начинают творить безумные поступки. И поэтому Император разрешил мне ослабить в Москве некоторые его решения и продолжить некоторые реформы нашего отца. Всё ради того, чтобы понять, какой путь нам избрать ради процветания нашей страны, ведь все понимают, что прогресс не остановить и он не только в машинах и науки, а он ещё и в головах людей. Понимаете меня, Владимир Михайлович?

– Да, Ваше Императорское Высочество, Сергей Александрович! Я Вас прекрасно понимаю и всемерно поддерживаю. И считаю, что это прекрасное известие! – он превосходно изображал восхищение и воодушевление, но внутри у него царило недоверие и опаска.

Мы ещё немного пообщались на тему преобразований и как их провести безболезненно. Голицын не снимал «маску» воодушевления, а я делал вид, что вижу в его лице ближайшего сторонника и всемерно ему доверяю.

Правда под конец нашей беседы губернатор со стеснением и смущением в голосе и чувствах пригласил меня в свой особняк на Пречистенке. И с потаённой надеждой пожаловался на болезнь младшей дочери, может быть, я смогу помолиться о её здоровье, а то она вся в жару и кашель душит.

Я не стал кочевряжиться и пообещал, что завтра же, после обедни, буду него. И рассыпавшись любезностями, мы вернулись к остальному обществу.

А там ещё потанцевали, посмотрели на салют, посредственный надо сказать, и поехали домой, во дворец.

____________________________

Елизавета Фёдоровна была довольной и уставшей, для неё приём прошёл прекрасно. Она блистала среди местных дам, как небесная звезда меж тусклых углей ночного костра. Конечно, она не тщеславилась, ей было просто хорошо от того, что она красива и молода, любима, и что особенно было ей приятно, что муж её абсолютно не обращал внимания на всяких вертихвосток, которые крутились вокруг него. Конечно, было иногда неудобно за него. Ей казалось, что стоило быть чуть помягче с благородным обществом, но это была скорее жалость к тем, которые, не имея благородного чувства такта, задавали глупые и никчёмные вопросы. Их Сергей Александрович не жалел: то посмотрит на них немигающим взглядом, то просто отвернётся и буквально повернётся спиной к задающим глупый вопрос на тему, как он исцелял и может ли ещё? Чаще подобные вопросы задавались дамами, поэтому было особенно неудобно ей, его супруге, видеть такое его поведение. Но она пыталась всегда оправдывать своего мужа, поэтому ни словом, ни видом не показывала своего огорчения. И когда они сели в экипаж, просто обняла его руку и положила свою голову на его мужественное плечо.

– Тебя что-то беспокоит, любимая моя? – произнёс я, глядя, как мечутся чувства моей жены.

В экипаже повисло молчание, наконец, Элли произнесла:

– Мне страшно за тебя, Серёжа. Твой дар исцеления - это слишком тяжелая ноша. Мне кажется, что некоторые захотят навредить тебе. Я опасаюсь за будущее нашего ребёнка. Последнее время мне снятся очень странные и реалистичные сны. И в этих снах много из нашего будущего.

Она произнесла эти слова шёпотом, и за грохотом колёс и стукам копыт по мостовой были почти не слышны её слова. Но для меня они были словно раскат грома в чистом небе. Будущее! Значит, дар ребёнка - предвидение, он влияет на мать, и она стала ощущать потоки времени, а ведь магии в местном астрале почти нет? Хотя от меня всё равно есть некоторые флюиды, вот она и почувствовала потоки событий и времени! И это положительная новость, а вот то, что она от меня скрывает свои чувства…