Чтение онлайн

– Не волнуйся, любимая, Бог нас сбережёт.

Так мы и въехали в Кремль.

2 июня 1891 года

Москва. Кремль. Николаевский дворец.

Утром заявился Гиляровский, был он слегка взъерошен, неопрятен и с явным перегаром. И, попросив аудиенции, конечно же, был мною принят. Я пил утренний кофе у себя в кабинете, и когда ко мне зашёл «дядя Гиляй», встав из-за стола, поприветствовал его, пожав ему руку. И, не выпуская руки из рукопожатия, взглянул ему в чуть оторопевшие глаза, пустил по его организму живительную волну магии. Гиляровский чуть дёрнулся от неожиданности, но моментально поняв, что ничего плохого с ним не происходит, расслабился и громко выдохнул, прикрыл глаза, а как я отпустил его руку, он с неким восторгом перекрестился и через пару мгновений также с чувством негромко выматерился. Теперь оторопел я. Мне такой эффект был в новинку. — Прошу прощения, Сергей Александрович, — при предыдущей встрече я разрешил ему наедине со мной обращаться без чинов, — Но это же невозможно удержать в себе! Как же так, а? Я ведь вторые сутки на ногах, всё бегал и общался с очень нужными и важными людьми, устал сильно, прямо вымотался весь. Думал, сейчас отчитаюсь, да и домой, помыться и спать! А теперь во мне силы и бодрости столько, что и неделю смогу не спать! И духа в руках будто прибавилось… — он стоял оторопелый и восхищённый, сжимал и разжимал непропорционально большие ладони в такие же большие кулаки. Я чуть его приобнял и усадил на кресло за журнальный столик. Тот покосился на меня уж совсем дико, такой фамильярности от великого князя ожидать совсем уж было невозможно. И нервно присев, механически достал блокнот и карандаш. Тут чуть очнулся и покосился на меня, одобрю ли я; кивнул ему, мол, оставь. А потом, смотря на его очумелый вид, решил пошалить и, налив кофе из кофейника в чашку, поставил её перед ним. Глаза журналиста расширились ещё больше, ведь когда за тобой ухаживает брат императора, это очень странно. И он стал совсем уж смешон, и я не выдержал и рассмеялся. Этот мой пассаж отрезвил Гиляровского. Он с хитринкой в глазах взглянул на меня и принял чуть вальяжную позу. И так это было артистично, и естественно, и смешно, что я не выдержал и рассмеялся. Гиляй, не меняя высокомерного выражения, так же картинно взял чашку с кофе в свою здоровенную ладонь, при этом картинно отставив мизинец в сторону, шумно сделал глоток кофе. И, не меняясь в лице, поставил чашку обратно на столик, проговорил мерзким голосом:

— Ну и дрянь же какая.

И тут я не выдержал и засмеялся во весь голос. Гиляровский расплылся в довольной улыбке и тоже весело захохотал своим гулким голосом. И тут, без стука, дверь в кабинет распахнулась, и вошла Елизавета Фёдоровна. Она была в домашнем платье и мягких туфельках; её прелестную головку венчала высокая причёска, раскрывая её изумительную и изящную шейку. Высокая грудь, тонкая талия и подчёркнутые домашним платьем красивые бёдра. Элли вплыла в мой кабинет, отождествляя собой величие, скромность и женственность. Мы с Гиляем встали в приветствии. А журналист на миг застыл, явно сражённый красотой моей супруги, но воспитание взяло своё, и он склонился в глубоком поклоне. А я, не выдержав такого напора красоты и чувственности, подошёл к Элли и, нежно взяв её за ладонь, поднёс к своим губам тонкие, почти воздушные пальчики моей супруги и легко прикоснулся губами к бархатной коже её запястья. Елизавета Фёдоровна чуть покраснела и, стрельнув глазками в сторону Гиляя, посмотрела на меня с вопросом в глазах. А я, заворожённый её красотой, тихо утопал в лазурном омуте её волшебных глаз. Видимо, поняв, что переборщила с эффектом, Элли произнесла своим чудесным голосом:

– Sergei, stell mich deinem Gesprachspartner vor. ( Сергей, представь меня своему собеседнику. )

И я, очнувшись от нахлынувшей на меня нежности, представил Гиляровского. Тот был скромен и учтив, хоть и был в неприглядном виде, но представлялся без лишнего подобострастия. Лакеи принесли дополнительные приборы, и мы, рассевшись за столом, продолжили свой совместный завтрак. Я рассказал Елизавете Фёдоровне о своём желании организовать газету, чтобы она стала неким гражданским рупором, чей голос будет услышан властью. Как бы прямая связь с нижними и средними слоями общества, и что в этом деле мне помогает Владимир Алексеевич Гиляровский — известный московский журналист и писатель.

— А почему одну газету? Мне кажется, что если создавать новый печатный орган власти, то требуется выпускать несколько газет, как вы думаете, Владимир Алексеевич? — скромно задала вопрос Элли Гиляровскому, который тихо и чуть смущённо сидел в своём кресле, держа в руках кружечку с кофе.

Видно, сильно подействовала моя супруга своей женственностью на Гиляровского. Но вопрос был умный и правильный, поэтому он справился с розовым туманом в голове и, чуть нахмурившись, произнёс:

– Это очень интересное предложение, но какое направление будет у этих изданий?

Элли с Гиляровским вопросительно посмотрели на меня. Предложение супруги было интересным, да и что говорить — своевременным.

— Если размышлять о том, для чего мы собираемся создавать газетное издание, надо подумать и о сословиях, которые будут его читать. Основную часть московского общества составляют не сильно образованные люди; для них требуется подача информации более простая, с юмором и сатирой, — проговаривал я вслух свои мысли. — Но у нас есть ещё часть общества, никак не охваченная нашими журналистами, это женщины! Вот, собственно, и всё. Подводя итог, можно назвать три издания, которые мы можем начать печатать. Первая газета — это, конечно, политика и общество; назовём её, к примеру, «Голос Москвы». Вторая газета — для рабочих, купцов и разночинцев; пусть, для примера, она будет называться «Серебряный Звон». Ну и третья, для наших прекрасных дам, газета, которая будет рассказывать о веяниях моды, какие-нибудь рецепты косметики, ну и домашняя кулинария, а называться пусть будет «Мода» или, на французский манер, «Vogue».

— Газету для женщин? — Владимир Алексеевич смотрел на меня удивлённо и чуть смущённо.

— Да, да, для них. Но только не газету, пожалуй, а полноценный журнал. С качественной иллюстрацией и печатью. Мы сможем на его основе легко продвигать свои мысли. Конечно, не надо его политизировать, но намёки и акценты расставить нужно. Ведь, как известно, ночная кукушка дневную перекукует. — Я замолчал и отхлебнул уже остывший кофе и чуть поморщился. «Ну что за Мир-то корявый, даже у брата Императора нет нормальных тонизирующих напитков, везде эту гадость пережжённую суют. Нет, срочно надо придумывать нормальное меню для себя. Весь настрой творческий пропадает, когда хлебнёшь такую дрянь остывшую», — так размышляя, разглядывал гущу на дне фарфоровой чашки.

Элли поставила чашку на блюдце, было видно, что она из неё вряд ли и глоток сделала, смущённо кашлянув и бросив мимолётный взгляд на такого же смущённого Гиляя, решила внести свой вклад в наши рассуждения.

— Дорогой, но не слишком ли это будет вызывающе? Мне кажется, что общество может и не принять, что Великий Князь занимается таким делом? — с непередаваемым коктейлем эмоций произнесла Елизавета Фёдоровна. У неё все эти новшества вызывали жгучий интерес, особенно веяния моды и красоты, но она прекрасно понимала, что с нынешним политическим курсом, который ведёт император Александр, такие печатные издания могут нести большие риски, прежде всего, для издателей, ведь где есть печатный станок, там начинается политика.

Но как же это было интересно! И наблюдая, как её муж собирается сделать что-то революционное, ей становится страшно и при этом очень любопытно, что же выйдет из этого совершенно нового дела.

Я чуть нахмурился и уже более серьёзным тоном произнёс:

— Общество примет то, что будет угождать его желаниям, ещё в древнем Риме вывели формулу: «Хлеба и зрелищ!» Мы дадим им и то, и другое! И они будут на руках нас носить! А мы будем потихоньку раздвигать сословные рамки для того, чтобы этот народ сам не начал их ломать.

В кабинете повисло напряжённое молчание, стало так тихо, что отчётливо было слышно тиканье напольных часов, что стояли в углу моего кабинета.

Мне было, что обдумать, а мои собеседники были в недоумении, так как такой подход, да ещё и от брата правящего монарха, был для них шокирующим и немного пугающим.

— Прошу прощения, Сергей Александрович, — проговорил тихо Гиляровский, — но не слишком ли новаторский подход к такому делу? Ведь Вас могут поставить в противоположность Его Величеству?..

— Ну, полно вам, Владимир Алексеевич, не извиняйтесь.
– Он был абсолютно прав, и я это понимал.
– Одним скандалом больше, одним меньше, в сущности, разницы никакой. В данном случае, если и просочатся подобные слухи в общество, то пустим параллельный слух, что я это сделал в угоду своим низменным желаниям. Тем более обо мне ходят слухи и похлеще. А относительно политики, прежде чем затевать подобное, я получил у Него, Александра Александровича, одобрение, — усмехнулся я в ответ на сомнения Гиляровского. Конечно, он прав, и подставляться под обструкцию общества не надо, да и брат может скандал учинить и попытаться призвать к ответу, но если не брать это направление в свои руки, то его возьмёт другой. И намеренья «другого» могут нам и не понравиться.

Мы ещё пообщались немного на отвлечённые темы и стали подниматься из-за стола.

Взял в руки колокольчик, подал сигнал лакеям, что надо убирать посуду.

Вообще отношение к прислуге здесь странное: к ней относятся как к неодушевлённым предметам. Они делают свою работу, и на них никто не обращает внимания. Кажется, идиллия, да?

Нет! Здесь же нет магии, а следовательно, и магических клятв. Значит, верность этих людей всегда под вопросом! Всё сотрудничество с ними основано только на доверии, и если кто-нибудь захочет сотворить что-нибудь плохое, как, например, принести вместо дров динамит, то узнаем об этом, только после взрыва! Прецеденты уже были. И мне кажется, что выводы, к которым пришёл правящий Дом, слишком поверхностны. Так что прислугу рядом с собой стараюсь не держать и всегда отсылаю из помещения, в котором работаю или провожу совещание.