Чтение онлайн

Родина ты моя, родина! Случалось и мне, в позднюю пору, проезжать по твоим пустыням. Ровно ступал конь, отдыхая от слепней и дневного жару; теплый ветер разносил запахи цветов и свежего сена, и так было мне сладко, и так было мне грустно, и так думалось о прошедшем, и так мечталось о будущем.

Хорошо, хорошо ехать вечером по безлюдным местам, то лесом, то нивами, бросить поводья и задуматься, глядя на звезды!

Уже с добрый час ехал Максим, как вдруг Буян поднял морду на ветер и замахал хвостом. Послышался запах дыма. Максим вспомнил о ночлеге и понудил коня. Вскоре увидел он покачнувшуюся на сторону избу. Трубы на ней не было; дым выходил прямо из крыши. В низеньком окне светился огонь. Внутри слышался однообразный напев. Максим подъехал к окну. Он увидел всю внутренность бедного хозяйства. Пылающая лучина освещала домашнюю утварь; все было дрянно и ветхо. В потолочине торчал, наискось, гибкий шест, и на конце его висела люлька. Женщина лет тридцати, бледная, хворая, качала люльку и потихоньку пела. Подле нее сидел, согнувшись, мужичок с реденькою бородкой и плел лапти. Двое детей ползали у ног их.

Максиму показалось, что женщина в песне поминает его отца. Сначала он подумал, что ослышался, но вскоре ясно поразило его имя Малюты Скуратова. Полный удивления, он стал прислушиваться.

–  Спи, усни, мое дитятко!
– пела женщина.

Вся кровь Максима бросилась ему в лицо. Он слез с коня и привязал его к плетню.

Голос продолжал:

Максим не выдержал и толкнул дверь ногою.

При виде богатой одежды и золотой сабли опричника хозяева оробели.

–  Кто вы?
– спросил Максим.

–  Батюшка!
– отвечал мужичок, кланяясь и заикаясь от страха, - меня-то, не взыщи, меня зовут Федотом, а хозяйку-то, не взыщи, батюшка, хозяйку зовут Марьею!

–  Чем вы живете, добрые люди?

–  Лыки дерем, родимый, лапти плетем да решета делаем. Купцы проедут и купят.

–  А, знать, мало проезжают?

–  Малость, батюшка, совсем малость! Иной раз, придется, и есть нечего. Того и смотри, с голоду али с наготы помрешь. А лошадки-то нет у нас товар в город отвезти. Другой год волки съели.

Максим поглядел с участием на мужика и его хозяйку и высыпал свои червонцы на стол.

–  Бог с вами, бедные люди!
– сказал он и схватился за дверь, чтобы выйти.

Хозяева повалились ему в ноги.

–  Батюшка, родимый, кто ты? Поведай нам, кто ты? За кого нам богу молиться?

–  Молитесь не за меня, за Малюту Скуратова. Да скажите, далеко ль до Рязанской дороги?

–  Да это она и есть, сокол ты наш, она-то и есть, рязанская-то. Мы на самом кресте живем. Вот прямо пойдет Муромская, а налево Владимирская, а сюда вправо на Рязань! Да не езди теперь, родимый ты наш, не езди теперь, не такая пора; больно стали шалить на дороге. Вот вчера целый обоз с вином ограбили. А теперь еще, говорят, татары опять проявились. Переночуй у нас, батюшка ты наш, отец ты наш, сокол ты наш, сохрани бог, долго ль до беды!

Но Максиму не хотелось остаться в избе, где недавно еще проклинали отца его. Он уехал искать другого ночлега.

–  Батюшка!
– кричали ему вслед хозяева, - вернись, родимый, послушай нашего слова! Несдобровать тебе ночью на этой дороге!

Но Максим не послушался и поехал далее.

Не много верст проехал он, как вдруг Буян бросился к темному кусту и стал лаять так зло, так упорно, как будто чуял скрытого врага.

Тщетно отсвистывал его Максим. Буян бросался на куст, возвращался весь ощетиненный и снова рвался вперед.

Наскучив отзывать его, Максим выхватил саблю и поскакал прямо на куст. Несколько человек с поднятыми дубинами выскочили к нему навстречу, и грубый голос крикнул:

–  Долой с коня!

–  Вот тебе!
– сказал Максим, отвешивая удар тому, который был ближе.

Разбойник зашатался.

–  Это тебе не в почет!
– продолжал Максим и хотел отвесить ему второй удар; но сабля встретила плашмя дубину другого разбойника и разлетелась наполы.

–  Эге, посмотри-ка на его сбрую! Да это опричник! Хватай его живьем!
– закричал грубый голос.

–  И впрямь опричник!
– завизжал другой.
– Вот, потешимся над ним с ребятами!

–  Ай да Хлопко! уж ты и рад тешиться!

И в тот же миг все вместе навалились на Максима и стащили его с коня.

Версты полторы от места, где совершилось нападение на Максима, толпы вооруженных людей сидели вокруг винных бочек с выбитыми днами. Чарки и берестовые черпала ходили из рук в руки. Пылающие костры освещали резкие черты, всклокоченные бороды и разнообразные одежды. Были тут знакомые нам лица: и Андрюшка, и Васька, и рыжий песенник; но не было старого Коршуна. Часто поминали его разбойники, хлебая из черпал и осушая чарки.

–  Эх, - говорил один, - что-то с нашим дедушкой теперь?

–  Вестимо что, - отвечал другой, - рвут его с дыбов, а может, на виске потряхивают. [114]

–  А ведь не выдаст старый черт; я чай, словечка не выронит!

–  Вестимо не выронит, не таковский; этого хоть на клочья разорви, не выдаст!

–  А жаль седой бороды! Ну да и атаман-то хорош! Сам небось цел, а старика-то выдал!

–  Да что он за атаман! Разве это атаман, чтобы своих даром губить из-за какого-то князя!

–  Да вишь ты, они с князем-то в дружбе. И теперь, вишь, в одном курене сидят. Ты про князя не говори, неравно атаман услышит, сохрани бог!

–  А что ж, коль услышит! Я ему в глаза скажу, что он не атаман. Вот Коршун, так настоящий атаман! Небось был у Перстня как бельмо на глазу, так вот его нарочно и выдал!

–  А что, ребята, ведь, может, и в самом деле он нарочно выдал Коршуна!

Глухой ропот пробежал меж разбойников.

–  Нарочно, нарочно выдал!
– сказали многие.

–  Да что это за князь?
– спросил один.
– Зачем его держат? Выкупа за него ждет атаман, что ли?

–  Нет, не выкупа!
– отвечал рыжий песенник.
– Князя, вишь, царь обидел, хотел казнить его; так князь-то от царя и ушел к нам; говорит: я вас, ребятушки, сам на Слободу поведу; мне, говорит, ведомо, где казна лежит. Всех, говорит, опричников перережем, а казною поделимся!

–  Вот как! Так что ж он не ведет нас! Уж третьи сутки здесь даром стоим!

–  Оттого не ведет, что атаман у нас баба!

–  Нет, этого не говори, Перстень не баба!

–  А коли не баба, так и хуже того. Стало, он нас морочит!