Чтение онлайн

Несколько человек с зверскими лицами тотчас занялись приготовлениями к его казни.

В землю вколотили четыре кола, укрепили на них поперечные жерди и накалили гвоздей.

Максим смотрел на все спокойным оком. Не страшно было ему умирать в муках; грустно было умереть без меча, со связанными руками, и не слыхать в предсмертный час ни бранного окрика, ни ржания коней, а слышать лишь дикие песни да пьяный смех своих мучителей.

«Обмануло меня вещее, - подумал он, - не такого я чаял себе конца. Да будет же надо мной божья воля!»

Тут он заметил Серебряного, узнал его и хотел к нему подойти. Но рыжий песенник схватил его за ворот.

–  Постлана постель, - сказал он, - сымай кафтан, ложись, что ли!

–  Развяжите мне руки!
– отвечал Максим.
– Не могу перекреститься!

Хлопко ударом ножа разрезал веревки, которыми руки Максима были спутаны.

–  Крестись, да недолго!
– сказал он, и, когда Максим помолился, Хлопко и рыжий сорвали с него платье и стали привязывать его руки и ноги к жердям.

Тут Серебряный выступил вперед.

–  Ребята!
– сказал он голосом, который привык раздаваться в ратном строю, - слушайте!

И звонкие слова резко пронеслись по толпе и, несмотря на шум и крики, долетели до самых отдаленных разбойников.

–  Слушайте!
– продолжал князь.
– Все ли вы хотите, чтоб я был над вами старшим? Может, есть меж вами такие, что не хотят меня?

–  Э, - закричал кто-то, - да ты, никак, на попятный двор!

–  Слышь ты, с нами не шути!

–  Дают атаманство, так бери!

–  Принимай честь, пока цел!

–  Подайте ж мне атаманский чекан!
– сказал Серебряный.

–  Дело!
– закричали разбойники.
– Так-то лучше подобру-поздорову!

Князю подали чекан Перстня.

Никита Романович подошел прямо к рыжему песеннику.

–  Отвязывай опричника!
– сказал он.

Рыжий посмотрел на него с удивлением.

–  Отвязывай тотчас!
– повторил грозно Серебряный.

–  Вишь ты!
– сказал рыжий.
– Да ты за него, что ль, стоишь! Смотри, у самого крепка ль голова?

–  Окаянный!
– вскричал князь, - не рассуждай, когда я приказываю!

И, взмахнув чеканом, он разрубил ему череп.

Рыжий повалился, не пикнув.

Поступок Серебряного смутил разбойников. Князь не дал им опомниться.

–  Отвязывай ты!
– сказал он Хлопку, подняв чекан над его головой.

Хлопко взглянул на князя и поспешил отвязать Максима.

–  Ребята!
– продолжал Никита Романович, - этот молодец не из тех, что вас обидели; я его знаю; он такой же враг опричнине, как и вы. Сохрани вас бог тронуть его хоть пальцем! А теперь нечего мешкать: берите оружие, стройтесь по сотням, я веду вас!

Твердый голос Серебряного, повелительная осанка и неожиданная решительность сильно подействовали на разбойников.

–  Эге, - сказали некоторые вполголоса, - да этот не шутит!

–  И впрямь атаман!
– говорили другие, - хоть кого перевернет!

–  С ним держи ухо востро, не разговаривай! Вишь, как уходил песенника!

Так рассуждали разбойники, и никому не приходило более в голову трепать Серебряного по плечу или с ним целоваться.

–  Исполать тебе, князь!
– прошептал Перстень, с почтением глядя на Никиту Романовича.
– Вишь ты, как их приструнил! Только не давай им одуматься, веди их по дороге в Слободу, а там что бог даст!

Трудно было положение Серебряного. Став в главе станичников, он спас Максима и выиграл время; но все было бы вновь потеряно, если б он отказался вести буйную ватагу. Князь обратился мыслию к богу и предался его воле.

Уже начали станичники готовиться к походу и только поговаривали, что недостает какого-то Федьки Поддубного, который с утра ушел с своим отрядом и еще не возвращался.

–  А вот и Федька!
– сказал кто-то.
– Эвот идет с ребятами!

Поддубный был сухощавый детина, кривой на один глаз и со множеством рубцов на лице.

Зипун его был изодран. Ступал он тяжело, сгибая колени, как человек, через силу уставший.

–  Что?
– спросил один разбойник.

–  Я чай, опять досталось?
– прибавил другой.

–  Досталось, да не нам!
– сказал Поддубный, садясь к огню.
– Вот, ребятушки, много у меня лежало грехов на душе, а сегодня, кажись, половину сбыл!

–  Как так?

Поддубный обернулся к своему отряду:

–  Давайте сюда языка, братцы!

К костру подвели связанного детину в полосатом кафтане. На огромной голове его торчала высокая шапка с выгнутыми краями. Сплюснутый нос, выдававшиеся скулы, узенькие глаза свидетельствовали о нерусском его происхождении.

Один из товарищей Поддубного принес копье, саадак и колчан, взятые на пленном.

–  Да это татарин!
– закричала толпа.

–  Татарин, - повторил Поддубный, - да еще какой! Насилу с ним справились, такой здоровяк! Кабы не Митька, как раз ушел бы!

–  Рассказывай, рассказывай!
– закричали разбойники.

–  А вот, братцы, пошли мы с утра по Рязанской дороге, остановили купца, стали обшаривать; а он нам говорит: «Нечего, говорит, братцы, взять с меня! Я, говорит, еду от Рязани, там всю дорогу заложила татарва, обобрали меня дочиста, не с чем и до Москвы дотащиться».

–  Вишь разбойники!
– сказал один из толпы.

–  Что ж вы с купцом сделали?
– спросил другой.

–  Дали ему гривну на дорогу и отпустили, - ответил Поддубный.
– Тут попался нам мужик, рассказал, что еще вчера татары напали на деревню и всю выжгли. Вскоре мы сами перешли великую сакму [115]: сметили по крайнему счету с тысячу лошадей. А там идут другие мужики с бабами да с детьми, воют да голосят: и наше-де село выжгла татарва, да еще и церковь ограбили, порубили святые иконы, из риз поделали чепраки…

–  Ах они, окаянные!
– вскричали разбойники.
– Да как еще их, проклятых, земля держит!

–  Попа, - продолжал Поддубный, - к лошадиному хвосту привязали…

–  Попа? Да как их, собачьих детей, громом не убило!

–  А бог весть!

–  Да разве у русского человека рук нет на проклятую татарву!

–  Вот то-то и есть, что рук-то мало; все полки распущены, остались мужики, да бабы, да старики; а басурманам-то и любо, что нет ратных людей, что некому поколотить их порядком!

–  Эх, дал бы я им!