Княжий остров
Шрифт:
— Храм!
Побитый взрывами иконостас поднимался из праха, нимбоносные лики святых смотрели на пришельцев с фресок стен и золоченых окладов, искрились резные царские врата и позолоченные колонны алтаря. Все горело и светилось внутри полуразрушенной церкви, мерцало, сияние луны создавало чудную и нереальную картину. Плыл запах ладана и свечной дух, напитавшие каждый камень и предмет, каждую пору за сотни и сотни лет…
Пули, залетевшие на колокольню со сбитой снарядом маковкой, ударили в колокол. Он отозвался густым могучим голосом войны… Еще несколько пулеметных очередей сыпанули от дороги по развалинам. Визгливая смерть выбила крошево кирпича, но беглецов охранили метровой толщины стены. Вспугнутый стрельбой, где-то над головами захлопал крыльями голубь. Слепо натыкаясь на едены, он заметался и, оскальзываясь по одной из них, сел прямо на плечо Егора и замер, дергая головкой, перебирая ногами, Егор опешил от неожиданности, краем глаза разглядывая белое оперение голубя, в свете луны оно серебрилось, исходило матовым сиянием… Голубь вдруг заворковал, раздувая на шее перышки, закружился на плече его, потом уверенно взлетел и пропал в небе…
– Дух святой! — тихо сказал Окаемов. — Дух святой тебя осенил… в образе голубя…
— Он мог и к тебе сесть на плечо, — отозвался Егор.
– Нет-нет… Я слишком обременен грехами… Мне не дано…
— Но почему?
– Не знаю… Но надо мною потолок… А над тобою — Небо! Вся моя ученость, все мои знания, кропотливость и неистовая работа… Все дается тяжким трудом, а все равно я бьюсь в этот потолок… А ты… Тебе стоит только захотеть, и великое прозрение спускается лучом к тебе и уходит лучом в космос… Вспомни сказки русские! В них все закодировано… В них есть все… Это наши изустные веды… В них Иван-дурак всегда побеждает легко, с радостью. Как Емеля на своей печи… захотел и поехал… Истина открывается только третьему сыну… Но сейчас не до сказок, надо уходить! Похоже, немцы идут по нашему следу с миноискателями и скоро будут здесь… Крепко они за нас взялись…
Окаемов перекрестился на тусклые образа. Громыхая кирпичом и жестью, он добрался к иконостасу и вынул из него небольшую икону. Рукавом отер с нее пыль и пошел через храм, в светлый проем сорванных дверей.
— А если дальше тоже мины, — остерег Егор.
– Пошли, пошли… Бой тут страшный был… наших много полегло. В жутком сне не могло присниться Ленину, что красноармейцы будут насмерть биться за церковь… Пошли.
Они выбрались на широкий двор с обрушенными снарядами монастырскими стенами и разбитыми постройками. Посреди двора чернел сгоревший немецкий танк, от него наносило горелым мясом и трупной вонью. Обошли его и двинулись к воротам.
Егор даже присел от неожиданности, когда низко над их головами пролетела сова. Он радостно проводил ее взглядом. Кружилась, пощелкивая клювом, и бесшумно села на каменный столб ворот. Из его тени выступила им навстречу темная фигурка человека,
– Стой! — всполошился было Николай, щелкнув затвором.
– Кто вы? — спросил Окаемов, прижимая к груди икону.
— Арина… Я вас третий день жду…
– Как третий день? Откуда вы о нас знаете? — настороженно проворчал Селянинов.
Серафим весть подал… Старец Серафим. Идите за мной… Немцы кругом, скоро будут здесь… Они вас тоже долго ждали. Скорее… — Она двинулась вдоль стены к развалинам храма и стала спускаться по темной лестнице в подвал.
Когда их окутала полная тьма, Арина зажгла свечу, ведя тесными подземными коридорами. Спускались все ниже и ниже, наконец уперлись в стену из темных глыб камня. Пошарив рукой в нише, она нащупала цепь с ручкой и потянула за нее. В стене открылся узкий потайной ход, а когда они протиснулись в него, сзади глухо сомкнулись камни, запирая и охраняя беглецов. Они шли сводчатым коридором, было сухо и тепло. Каменной плотности глина играла красноватыми бликами в неровном и трепетном озарении свечи. Свет вырывал входы в кельи, отвилки от коридора уходили в разные стороны, в иных местах подземный ход расширялся, они видели какие-то непонятные конструкции из пиленого ракушечника и мореного дуба, некоторые кельи были оборудованы дубовыми дверями.
Дышалось удивительно легко, и Егор, как опытный горняк-золотодобытчик в прошлом, понял, что тут сделана какая-то особая вентиляция, естественная, без всяких машин. Вскоре они оказались перед кованой железной дверью с бронзовыми кольцами-ручками, отполированными ладонями до блеска. Арина повернула одну из них, и дверь мягко, без скрипа растворилась. Арина пропустила всех троих и легко уложила толстые плахи в пазы запоров — двери стали монолитной охранной стеной.
Перед ними была широкая галерея, облицованная камнем, тщательно подогнанным друг к другу. В небольших нишах стояли подсвечники со свежими свечами, пол тщательно выметен и прибран, кельи в стенах теперь уже сплошь закрыты. Скоро они уперлись еще в одну дверь, изукрашенную медной чеканкой на библейские сюжеты, окруженную причудливой каменной резьбой. Арина впустила их в огромное темное помещение. Свечи не хватало, чтобы озарить высокий свод, к нему возносились колонны, увитые каменной резьбой и фресками, пол вымощен гладкими плитами. Невесомо передвигаясь, Арина зажигала за собой свечи, и с каждым новым трепетным язычком огня все четче проступали предметы в огромном зале, все выше возносились колонны. На стенах явились лики святых на иконах и росписи на потемневшей от времени мозаике. Вспыхнул тусклым червонным золотом алтарь, а в углу рядами виднелись раки с мощами, играли бликами подсвечники и огромная кованая люстра со множеством свечей, опущенная на причудливой цепи от самого потолка, еще недоступного зрению.
Беглецы застыли очарованные. Окаемов истово крестился. Егор поразился удивительному спокойствию и умиротворению на лице Ильи Ивановича, глаза его искрились влагой в отсветах множества пахучих восковых свечей, оплывающих от огня земного…
Тем временем Арина повернула в стене какой-то рычаг, и огромная люстра опустилась до самого пола. Зажигая на ней свечи, она двигалась по солнцу, и, когда все свечи запылали, люстра стала плавно возноситься под купол.
Вспыхнули лучами сотни невидимых зеркал в основании купола, на стенах и колоннах. Свет заполнил все пространство подземного храма, и яркие лучи сошлись в центре свода, освещая огромную фреску Спаса с поднятыми перстами и большой раскрытой книгой. Вокруг фрески весь купол расписан золотисто-зеленым причудливым растительным орнаментом, виноградные лозы переплетались с библейскими пальмами и совсем русскими березами и елями… летали райские и земные птицы, паслись олени и львы, зубры и вепри. Слабый ветерок шевелил огонь свечей.
В этом колыхании, живом и трепетном, все звери и птицы, все растения и горы вокруг образа Спасителя — все казалось живым и реальным, могущественно великим и просторным. Неведомый художник создал это творение навсегда. Взгляд Спасителя был тоже живым и дерзким, он не походил на привычные образы хотя бы тем, что у него была окладистая русская борода, совсем не восточный разрез глаз… Художник создал образ русского Спаса: могучего творца, полного энергии и света, любви и терпения, великого духа. Ни Окаемов, ни Егор никогда не видели подобного орнамента ни в одном храме, ни на одной иконе. Это было слияние древнего поклонения природе и Православия, это было единой религией добра, религией спасения души, таланта Творца мира и таланта народа, из коего и вышел безвестный художник подземной церкви…
Свет люстры заметно стал меркнуть: откуда-то пробился сноп солнечного света, ударил в зеркала, и картина под куполом стала еще живее и радостнее. Теперь колонны походили на стволы могучих сосен с золотистой корой, их кроны подпирали купол, лики икон прояснели, внимательные глаза святых оглядывали пришельцев.
Окаемов понял механику этого чуда. Где-то в монастырских стенах или башнях устроены потайные открытые ниши, ловящие зеркалами поочередно восход солнца и передающие его отражение внутри храма. Работала некая гениальная схема, но не хотелось думать ни о какой механике, а только смотреть, наслаждаться и молиться…
Солнце озаряло Спаса, снопами лилось вниз на мраморные плиты пола, и тут все трое обратили внимание на Арину, смиренно стоящую пред алтарем. Лицо ее казалось необычно красивым, иконным: тонкий нос, огромные глаза, плавные движения руки, осеняющей крестным знамением. Одета во все черное. Они тайком разглядывали ее, удивляясь ее неземному образу, чему-то неуловимо-таинственному и чистому, безгрешному, испускающему свой животворный свет, благость и покой. Уверенность, великое смирение исходили от нее. Эту уверенность и мир они чувствовали без слов. И чем дольше они смотрели на нее и молчали, тем труднее становилось оторвать глаза от ее юного лика и сказать слово…
* * *
Третий день и ночь сокол видел под дубом молящегося Серафима. Старец не ел, не пил, беспрерывной молитвой встречал ликом восход солнца; оно закатывалось и восходило опять, а он истово крестился и громко читал древние слова Небу.
Все три ночи сокол видел с гнезда на Древе удивительной силы звездопад на востоке, где-то в районе Днепра и Смоленска, звезды пчелиными роями опадали на землю из тьмы космоса. Он уже третью ночь не слышал уханье Матери-Свы и догадался, что она была там…