Чтение онлайн

Однажды пришелъ къ нему одинъ изъ его пріятелей, а Николай Николаевичъ за чашкой плохаго чая, жидкаго и сладкаго какъ патока, при адскомъ шум дтей заглушавшихъ разговоръ двухъ пріятелей, вдругъ вышелъ изъ себя, какъ вс добрые и слабохарактерные люди.

Онъ отворилъ дверь кабинета и закричалъ громкимъ голосомъ:

— Дайте мн покой. Вонъ отсюда, убирайтесь вс въ дтскую.

Дти, удивленныя и испуганныя такимъ неожинымъ и до тхъ поръ небывалымъ гнвомъ папочки, мгновенно смолкли и исчезли. Въ дтской пошли пререканія и упреки. Вину вс дти признавали за Анютой. Она сердилась и сварливо оправдывалась. Шумъ не утихъ, а удвоился.

— Силъ моихъ нтъ, сказалъ садясь въ кресло Долинскій. — Въ дом безпорядокъ, дти распущены и того и гляди перепортятся, избалуются, да они уже избаловались: никого не слушаютъ, ничмъ не заняты, шумятъ, кричатъ, ссорятся. Кухарка воруетъ, няня зря деньги тратитъ. Денегъ не хватаетъ на расходы. Не знаю что длать? Не слажу никакъ.

— Женись, сказалъ пріятель.

Долинскій съ испугомъ отшатнулся.

— Женись для дтей и чтобъ имть мать дтямъ и хозяйку въ дом. Такъ жить нельзя. Притомъ же твои дти — дти брошеныя, ты самъ это знаешь. Ты на служб, а они одни, со старою глупою нянькой.

— Самъ знаю, что брошеныя.

— Одно спасеніе жениться.

— На комъ?

— Сыщи добрую, немолодую двицу или вдовушку, женись не для себя, а ради дтей.

— Матери имъ никто не замнитъ, сказалъ Долинскій съ глубокою горестію.

— Конечно никто, объ этомъ и рчи быть не можетъ. Но ты самъ видишь неурядицу семейной твоей жизни. Три года почти прошло съ кончины твоей доброй жены, а ужь ни дома, ни дтей узнать нельзя.

Долинскій махнулъ рукой.

— Не будемъ говорить объ этомъ. Такой, какова была моя Анисья едоровна я нигд не найду.

— Да и не ищи такой, а просто женись на доброй двушк и хорошей хозяйк.

— Замолчи, мн тяжело слышать это, сказалъ Долинскій, но разговоръ этотъ запалъ ему въ голову. Онъ сталъ выходить изъ дому къ сосдямъ и присматриваться къ двицамъ, но ни одна не только ему не нравилась, а наоборотъ он казались ему противны.

Зима прошла, настала весна, и Долинскій меньше терплъ отъ дтскаго шума. Шумъ, игры, бготня, ссоры и примиренья совершались въ большомъ саду.

Рядомъ съ садомъ Долинскаго стоялъ небольшой домикъ особнякъ, имвшій маленькій премаленькій палисадникъ и всего четыре комнатки во всемъ дом, да дв конурки въ мезонин. Въ немъ жила старушка вдова Софья Артемьевна Котельникова съ дочерью и одною прислугой, бывшею няней дочери. Дворъ домика, садикъ, службы отличались чрезмрною опрятностію. Дворъ былъ выметенъ, посыпанъ пескомъ; черная, большая лохматая собака лежала въ конур, набитой чистымъ сномъ. Куры большія кахетинскія и маленькія корольки, куры съ хохлами и безъ хохловъ, неуклюжія на высокихъ ногахъ и маленькія и граціозныя съ красивыми птушками, сновали взадъ и впередъ по двору и оглашали утренній воздухъ своимъ кудахтаньемъ. Раннимъ утромъ изъ-подъ блой занавски, между горшковъ геранія, показывалась головка молодой двушки; она выглядывала и вскор выходила на посыпанный пескомъ дворикъ. Съ метлой въ рук, весело напвая, принималась она усердно мести дворикъ, потомъ уходила въ домъ и возвращалась съ корзиной, въ которой набросаны были корки хлба отъ вчерашняго обда и ужина, творогъ и всякія зерна, и садилась она на ступени низенькаго, деревяннаго, но замчательно чистаго крылечка. Сама она была роста высокаго, стройная, одтая просто, даже бдно, въ старомъ, простомъ ситцевомъ плать, но опрятно и даже щеголевато. Собой она была не красива, носъ ея былъ немного толстоватъ, губы крупныя, но все лицо ея озарялось, если можно такъ выразиться, чистымъ и яснымъ свтомъ большихъ срыхъ глазъ. Глаза эти и улыбка ея добрая и умная были такъ прелестны, что она казалась красивою когда улыбалась, и любовно глядла, а глядла она на всхъ съ благорасположеніемъ и привтливостію. И вотъ выйдя изъ дому садилась она на узенькихъ ступенькахъ своего маленькаго крылечка, у дверей своего маленькаго домика, и начинала звонкимъ и чистымъ голосомъ зазывать своихъ любимицъ къ завтраку.

— Цыпъ-цыпъ-цыпъ! Цыпеньки-цыпеньки-ципеньки! звала она звонкимъ голосомъ; куры слетались изъ-за сарайчика, гд копошились, и окружали ее, жадно кидаясь на подачку. Большія и сильныя обижали маленькихъ, но она глядла за порядкомъ, отгоняла большихъ и кидала пшено и творогъ маленькимъ. Къ нимъ приставали и воробьи; воришки эти скача и прыгая нагло завладвали не своею долей и уносили въ носикахъ на первое дерево свою добычу. Но хищеніе замчала хозяйка и громко смялась показывая свои бленькіе, маленькіе зубки. На хохотъ ея частенько показывалась изъ дому пожилая кухарка, бывшая няня двушки, Дарья-няня, такъ звали ее, и смотрла подперши голову рукой на свою веселую барышню. А барышня была у нея одна, одна дочь старой, не слишкомъ здоровой вдовы, и об он — и мать и няня — не могли наглядться на свою Машу. Въ этомъ маленькомъ домик съ маленькимъ палисадникомъ и маленькимъ дворомъ, съ курами, воробьями и хохлатою собакой Барбосомъ, жили въ мир, тишин и пріязни эти три женщины: старая мать, молодая дочь и пожилая няня. Богатства не было, но былъ достатокъ, и былъ отъ того, что Котельниковы и мать и дочь жили по пословиц: по одежк протягивали ножки. Маша не знала ни капризовъ, ни затй. Она была домосдка, рукодльница, заботливая хозяйка, страстная любительница птицъ и цвтовъ, которые сама сажала, поливала и гряды полола въ маленькомъ огород и палисадник. Руки ея, по выраженію Дарьи-няни, были золотыя. Къ чему она ни притрогивалась все въ рукахъ ея спорилось, и все-то она сдлать умла и все-то длала весело, смясь и распвая русскія псни голоскомъ звонкимъ и чистымъ. Умла она сшить платье себ и матери, умла смастерить ей незатейливый чепчикъ къ большому празднику, умла испечь пирогъ, умла изжарить въ случа нужды жаркое и сварить супъ; но до этого Дарья-няня не допускала свою дорогую барышню.

— Нечего, говорила она ей сурово, — ручки портить, да личико у огня жарить. Нешто я не умю. Поди, поди отсюда, не твое здсь мсто, знай свое: рукодльничай, куръ корми, цвты поливай, матери книжку почитай.

И Маша смясь улетала къ матери и цлый-то день лились за дломъ ея веселыя рчи, пока руки ея не зная отдыха быстро вращались. То она вязала, то шила, то поливала, полола, птицъ кормила, а посл обда и предъ обдомъ читала съ матерью книжки, которыми ссужалъ ихъ батюшка приходскій священникъ и духовникъ. Знакомыхъ у нихъ было мало, да Маша взросшая въ уединеніи не любила ходить въ гости. Такъ жили они счастливо и спокойно, когда неожиданно ворвались въ ихъ тихій домъ и шумъ, и голосистыя рчи, и всякія зати. Вотъ какъ это случилось.

Однажды пропала у Маши любимая ея кахетинская большая курица. Взыскалась Маша своего рыжичка — такъ звала она ее, ибо курица эта перомъ была изъ красна-золотая. Напрасно Маша звала ее и даже выбгала на улицу, немощеную и пыльную, нигд не было видно бглянки. Посл долгихъ и безуспшныхъ поисковъ Маша сла на лавку въ своемъ палисадник и пригорюнилась. Жаль ей было своей любимицы. Изъ-за забора показалось лицо Мити Долинскаго. Онъ глядлъ на грустную Машу, а она его не видала; Митя ршился, покраснлъ до ушей и кашлянулъ она оглянулась. Митя вислъ на забор.

— Вамъ чего? спросила Маша.

— Вы своей курицы не доискались, отвтилъ Митя.

— Да, бда такая, пропала — не придумаю куда она двалась. Калитка заперта, заборъ высокій и никогда-то она не выходила никуда, ни даже въ палисадникъ, никогда я куръ туда не пускаю.

— Я вашу курицу видлъ.

— Что вы?

— Право видлъ. Она поутру, часъ тому назадъ, ходила по пустырю, за нашимъ садомъ.

— Батюшки, куда забрела! Пойду искать.

— Не безпокойтесь; если позволите, я вамъ словлю ее.

— Не помните ея, осторожне, нтъ, лучше я сама. Гд она?

— Выходите, пойдемъ вмст, я покажу вамъ.

Маша впопыхахъ побжала въ домъ, накинула на голову фуляровый платокъ и вышла на улицу, а Митя выскочилъ изъ воротъ своего дома, и оба вмст побжали они взапуски отыскивать рыжичка, дружно смясь и болтая точно давнымъ-давно были знакомы. Чрезъ полчаса они увидли рыжичка копавшагося на пустыр.

— Вотъ она, закричала Маша съ радостію, — ну смотрите потихоньку заходите съ той стороны, а я съ этой. Не пугайте ее… берите, Ахъ! ушла… ловите! Ловите! Вотъ она. Да осторожне, не помните.

Курица была уже въ рукахъ Мити и отчаянно билась бглянка въ сильныхъ рукахъ поймавшаго ее мальчика, но онъ держалъ ее крпко и принесъ благополучно во дворъ Котельниковыхъ. Курица радостно кудахтая на весь дворъ устремилась къ своимъ товаркамъ, а Маша зазвала Митю въ домикъ и принялась угощать его чмъ Богъ послалъ, а въ дом у нихъ по домовитости всего было вдоволь. Дарья-няня, какъ ее звали, и мать Маши наперерывъ угощали Митю. Чего, чего только не наставили они на столъ: и кофе съ топлеными сливками и пнками, и варенья, и лепешекъ со сметаной и творогомъ. Митя, познакомившійся съ Машей, ужь не дичился; онъ пилъ, лъ и болталъ безъ умолку. Онъ подробно разсказалъ сколько у него сестеръ и братьевъ и уходя заключилъ, что всхъ ихъ приведетъ къ нимъ въ гости.

— Приводите, приводите, сказали въ одно слово и Маша и мать ея.

Митя на другой же день появился со всми дтьми за высокимъ заборомъ отдлявшимъ садъ Долинскихъ отъ палисадника Котельниковыхъ. Вс дти остались за заборомъ, а Митя опять влзъ на него и воскликнулъ:

— Какъ пройти! Маленькія сестры не перелзутъ.

— Я перелзу сейчасъ, воскликнула Анюта.

— Какъ можно, сказала съ той стороны Маша, обойдите вокругъ, черезъ улицу.

— Нтъ, нтъ, заговорили въ одинъ голосъ Митя и Ваня и принялись за работу. Они потащили одну доску не совсмъ крпкую. Маша имъ запрещала, но они ее не слушали.