Князья тьмы. Пенталогия
Шрифт:
Все эти свойства заурядны; любой человек, желающий получить привилегии и жить в роскоши, может накопить начальный капитал, надлежащим образом используя врожденные способности.
В некоторых обществах бедность рассматривается как достойная сожаления неудача или как благородное самоотречение, в обоих случаях требующие поспешного субсидирования с использованием государственных средств. В других, более устойчивых и здоровых обществах, бедность считают заслуженной судьбой человека, не потрудившегося ее преодолеть».
Отзывы критиков
«Какой, в самом деле, невыразимый осел этот барон! Мне остается только рисовать чертиков и рвать бумагу пером!»
— Лионель Вистофер в газете «Монстратор»
«Я беден — охотно в этом признаюсь! И что же, только поэтому я — деревенщина, невежа, дубина стоеросовая? Я отрицаю такой приговор всеми фибрами души! Я пью горячий чай с печеньем с не меньшим наслаждением, чем какой-нибудь толстобрюхий плутократ с выпученными глазами, брызжущий сальной слюной, поглощает соловьиные язычки, копченые в коньяке, крокинольские устрицы и филе пятирогого даранга! Мое богатство — моя полка с книгами! Мои привилегии — мои мечты!»
— Систи Фаэль в журнале «Обзор»
«Барон заставляет меня скрежетать зубами от ярости. Я воспринимаю его разглагольствования как личные оскорбления. Я чувствую, что он поливает меня грязью и наносит мне вопиющий ущерб, возместить который могла бы только карающая десница небес! Его болтливая рожа просит увесистого кирпича! Еще лучше было бы выпороть Бодиссея на ступенях крыльца его респектабельного клуба! А если барона уже выгнали — заслуженно! — из всех клубов Ойкумены, я приглашаю его вступить в избранное общество слабоумных графоманов, хотя вынужден заметить, что по сравнению с ним даже безмозглые писаки — образцы человеколюбия. Я — бессребреник, ничто не заставит меня отказаться от любви к ближнему: хорошенько оттузив старого болвана, я первый приглашу его выпить со мной на брудершафт (разумеется, за его счет)».
— Макфаркухар Кеншо в «Вестнике Ойкумены»
В кустах за спиной Герсена что-то шелохнулось. Пригнувшись, Герсен спрыгнул со скамьи, одновременно развернувшись: у него в ладони уже был миниатюрный лучемет с дулом, выступавшим между указательным и средним пальцами.
Садовник в грязноватом белом комбинезоне взглянул на него с удивлением: «Прошу прощения, сударь, если я вас напугал».
«Нет-нет, все в порядке, — Герсен вздохнул. — Я просто нервничаю».
«Это заметно!»
Герсен пересел на другую скамью, откуда он мог беспрепятственно наблюдать за происходящим во всех направлениях. Он давно уже ощущал себя человеком особенным, чуждым всем остальным, орудием бесповоротной судьбы; нередко ему приходилось испытывать ужас, ярость и жалость, но страх? Страху его ум противился, как чему-то неуместному.
Герсен бесстрастно проанализировал свое состояние. Тинтль боялся, Дасвелл Типпин боялся, Оттиль Паншо боялся — теперь боялся он сам. В конце концов, почему нет? Мысль о Ленсе Ларке, хлещущем Панаком и сдирающим с него кожу заживо, испугала бы даже мертвого.
Герсен сидел неподвижно, подавленный и обескураженный. Причины такого настроения были вполне очевидны. Он влюбился в Джердиану Чансет; он завидовал красивой и приятной жизни метленов. Эти эмоции подтачивали его одержимость, его безжалостную целенаправленность, как волны, неустанно бьющиеся о скалу. И теперь, когда Паншо сбежал, его единственная связь с Ленсом Ларком превратилась в пару тонких нитей, готовых порваться в любой момент. Одной из этих нитей был инженер Жарков. Кроме того, Герсен мог позволить людям Ларка схватить себя и таким образом нанести визит «князю тьмы» — при мысли о такой перспективе у него мурашки бежали по спине.
Герсен проследил в памяти события, которые привели его в Тваниш. Все началось в Рат-Эйлеанне, в трактире Тинтля; оттуда он прилетел в Сержоз, затем выиграл контрольный пакет акций в Динкельстоне и, наконец, прибыл на Метель. Он приложил огромные усилия — и чего он добился? Ничего существенного. Что ему удалось узнать? Только то, что Ленс Ларк, по неизвестным причинам, нанял конструкторское бюро Жаркова, поручив ему, без каких-либо разумных оснований, тщательную разведку недр бесплодной луны Шанитры?
«Таким образом, — спрашивал себя Герсен, — что дальше?» Он еще не обыскал местную контору Паншо — что в любом случае, скорее всего, было бы пустой потерей времени. Паншо сам его в этом заверил. Не испытывая никакого энтузиазма, Герсен вернулся в Башню Скохуна и в контору № 307. Задвинув за собой дверь, он тщательно осмотрел помещение, уже казавшееся заброшенным и безжизненным. Самый простой способ сделать человека беспомощным и схватить его заключается в использовании наркотического газа. Герсен понюхал воздух — он казался достаточно свежим. Проверив дверную раму на наличие датчиков, Герсен заглянул под ковер — любая выпуклость могла свидетельствовать об установке взрывного устройства. Сам ковер мог быть соткан из взрывчатого волокна, детонирующего под давлением обуви.
Не наступая на ковер, Герсен протиснулся вдоль стены к письменному столу. Соблюдая всевозможные меры предосторожности, он изучил архив Оттиля Паншо, в котором обнаружились различные арендные договоры, свидетельства о предоставлении концессий, лицензии и акты о передаче прав — все эти документы были первоначально заявлены в качестве единственных активов инвестиционного фонда «Котцаш». На большинстве из них значилась пометка от руки, красными чернилами: «Макулатура!» Концессионный договор, относившийся к Шанитре, предоставлял фонду «Котцаш» «исключительное и полное право на разведку, испытание, разработку и эксплуатацию любых ценных ископаемых, находящихся на поверхности или в недрах» и запрещал «любым другим индивидуальным и юридическим лицам, в том числе их управляемым человеком или автоматическим устройствам» пребывать на поверхности Шанитры на протяжении всего срока действия договора, то есть в течение двадцати пяти лет.
«Любопытно! — подумал Герсен. — И в то же время непонятно». Не находил ответа важнейший вопрос: зачем Ленс Ларк тратил столько времени и денег на Шанитру?
В конторе больше не было ничего, что могло бы оказаться полезным для Герсена. Здесь не было никаких записей, отражавших платежи, полученные Жарковым или другими инженерными фирмами; по-видимому, такие записи существовали только в банковской базе данных.
Герсен позвонил в банк «Свичем» и, терпеливо ответив на множество занудных вопросов, получил код, предоставлявший ему доступ к финансовым записям фонда «Котцаш».
Полчаса Герсен изучал предоставленную ему информацию и в конечном счете не узнал почти ничего нового, хотя количество денег, которые переводились на счет конструкторского бюро Жаркова, вызвало у него некоторое удивление. На протяжении года фонд «Котцаш» прилежно оплачивал ежемесячные счета, выставлявшиеся Жарковым на суммы от 80 500 до 145 720 СЕРСов. Последний платеж был несколько скромнее — 42 000 СЕРСов. Возникало впечатление, что разведочные работы Жаркова на Шанитре — какова бы ни была цель его поисков — постепенно сворачивались.