Чтение онлайн

Я не обратила на её расспросы никакого внимания. Что-то отвечала ей невпопад, вызывая бурную реакцию. И пока в коридоре не показался отец, она продолжала медленно сдирать мою кожу. Отец всего лишь посмотрел на меня пристально и приказал идти в душ и спать. Надо ли говорить, что возмущения мамы теперь слились в никуда?

Вода меня не успокаивала. Что была, что не было. Я не реагировала на неё. Только тело понимало, что этот режим слишком обжигает, а этот – заставляет ёжиться. Намылила всё тело и смыла водой, но ощущение чистоты так и не появилось. Грязь, она внутри. И её не вымыть. Желудок скрутило, и я присела в ванной, сжавшись комочком. Вода по-прежнему текла, заглушая нутро. Словно перекисью рану обработали, и она шипит, как газировка. Я не хотела этого слышать, ощущать.

В комнате меня ждал Пашка, обеспокоенный моим уходом и состоянием, но взгляда хватило, чтобы он оставил меня в покое, по крайней мере, до утра. Кажется, я проиграла игру. Те взгляды, вздохи, манипуляции. Я не ровня ни ему, ни ей. Как бы ни стремилась быть достойной его хотя бы как оппонент или товарищ, не могу этого достичь. Нет, я даже не игрок, я – розданная карта. Всего лишь средство, вещь, которая принесёт свои плоды и послужит путём к победе или поражению. Когда карта выходит из игры, её забывают.

Я долго не могла уснуть. Минута за минутой уходила на осмысление своей роли в жизни Егора. Потом я вспомнила Костю, который мне нравился, а затем и предыдущих парней. Кем я была для них? Неужели я относилась к ним так же, как Егор ко мне? Пожалуй. И сейчас я за это расплачиваюсь. Они были моим бременем, я не могла развиваться рядом с ними. Я уходила, закрывала дверь, бросала их на произвол судьбы, а теперь сама оказалась брошенной у обочины. Чувство одиночества, которое я всегда уважала, ценила и пользовалась, не просто сыграло против меня. Кое-кто ткнул носом в это убеждение, заставил усомниться, привыкнуть, а после оставил одну. И теперь я, привыкшая к Егору в своей жизни, не могу обойтись и дня без этого высокомерного взгляда или садистской ухмылки. Я не могу выдержать напряжение общества без циничного замечания или идеи. Нет, это не просто сходство. Я неосознанно переняла его привычки, стала зависима от них, влюбилась в них, и теперь, лишившись всего привычного, у меня ломка. Меня кидает из горячки в озноб. Я ненавижу Лену. Ненавижу Егора. Я ненавижу всех, кто подтолкнул меня расстаться со своим миром. Я ненавижу Кравец за то, что она показалась Егору тогда красивой и взрослой. Ненавижу Пашу, что повёл нас в клуб. Ненавижу даже того охранника, который пустил нас. Попробуй он отстаивать свою позицию, не пусти он нас, была бы я сейчас в таком пропащем состоянии?

Егор. Твои чувства к Лене заставляют меня чувствовать ревность и зависть. Она действительно такая, как ты и говорил. Как говорила Аня. Как меня предупреждали. А я не послушала. Наивная дура. В мои семнадцать я слишком много думаю. И эти мысли, их качество, их степень взросления меня пугает. Почему? Почему я не могу, как остальные, беззаботно гулять, встречаться, делать ошибки и учиться на них? Почему я не могу так легко расстаться со своими привычками? Почему я настолько взрослее своих сверстников, раз никто не смотрит на меня? Что со мной не так? Почему? За что я испытываю эти мучения? И как долго мне ещё терпеть, чтобы почувствовать облегчение?

Стоит сказать, что и половина этих суждений происходила в бессознательном состоянии. Я до самого утра лежала поверх кровати, даже не расстелив её, в душевом халате. Ноги без носков мёрзли. Руки хватали одеяло за край, но укрываться я не собиралась. Что сейчас происходило со мной? Я скажу. У меня менялось мировоззрение. Прямо сейчас я становилась сильнее, я взрослела. Я становилась другой. И теперь никто не смеет управлять мной. Я буду делать то, что хочу. Прямо сейчас я стремлюсь стать лучше, приняв как факт личность Лены и их с Егором отношения. Я пытаюсь уяснить, какая роль мне уготована в этих отношениях. Нет, не третьей лишней. Роль куда более унизительная. Правда, мне не хватает духа её озвучить. Потому что даже признать в мыслях, кто я для Егора, я не могу.

Мне не нужна была помощь, как думали родители, братья, одноклассники. День слился для меня в серую массу. Как творог, без сметаны, мёда и изюма. Это была просто масса комочков с одинаковым вкусом, который мои рецепторы не распознавали. Притуплённая нервная система не давала сбоев, а работала как часы. Ко мне обращались – я отвечала. Меня звали – я откликалась. Даже те, кому я бы и в жизни куска хлеба не кинула, просили о помощи – я помогала и уходила. Я не оставляла следов после себя, потому что меня самой как бы и не было. Меня не задевали шутки, колкости, оскорбления. Я просто ничего не чувствовала. Я была в себе, словно погружённая в ванну с водой. Ничего не видела. Ничего не слышала. Но я была. Я продолжала существовать и просто ждала того момента, когда эти оковы психики спадут. Всё ведь когда-то заканчивается.

В понедельник, что на праве, что на истории, достаточно было всего пяти минут, чтобы каждый в классе увидел разительную перемену во мне. Я поднимала руку, отвечала и садилась, словно исчезая постепенно. Надо сказать, что реакции Егора я не видела. Но она была. Он долго смотрел на меня, как и все, в рамках приличия, чтобы не выдать себя. Ничего не говорил, ничего не спрашивал. Он молчал. Но это было то характерное молчание, от которого у меня бывали мурашки по коже. Я чувствовала внутреннюю лёгкость и эйфорию от такого внимания с его стороны. Ведь я по-прежнему чувствовала к нему влечение. Но сейчас никакой реакции на это внимание не последовало. Держу пари, что это могло его задеть. Однако это Егор, он практикант, он почти преподаватель, он почти мужчина, у которого почти есть любимая женщина. Какое ему дело до одной из своих учениц? И правда, какое же?

После третьей пары мне необходимо было подойти к куратору. Искать её пришлось дольше обычного. Егор выцепил меня, выходя из кабинета истории на третьем этаже. Надо сказать, он выглядел озадаченным, осознав, что объект моего поиска – вовсе не он. В верхней одежде, застёгивая молнию куртки, Егор подошёл ко мне, осматривая, всё ли в порядке, цела ли я. Так обычно осматривает врач или заботливый родитель, который узнал, что его чадо попало в западню. Ему могли навредить, поцарапать или наставить синяков. Вот так же на меня смотрел Егор, на руки, лицо, шею, словно проверял, не заработала ли я синяков или не поранилась ли.

– Скавронская, - сказал он мне, нарушив молчание, - ты какая-то странная.

Ещё бы я была не странной, ведь вместо преданной фанатки ты видишь запущенный случай психического расстройства. Я меняюсь. Моя личность деформируется под давлением жизненных обстоятельств. И хотя это вовсе не расстройство, но мне приятно думать, что я больна. Так я хоть как-то оправдываю своё амёбное состояние. Неприятно осознавать, что я дефективная прямо сейчас, перед ним.

– Ты забыла телефон вчера, - он протянул мне мобильник, ожидая, когда я возьму его у него из рук. Я видела только блеск молнии на его куртке прямо перед своими глазами. Ни лица, ни шеи, ни рук, ни мобильника – я не хотела видеть ничего, что указывало бы на этого человека. – Тебе названивала мама…

– Какое вам дело, кто мне названивает, - я тяжело вздохнула, словно эти слова вырвались вместе с углекислым газом из лёгких, словно они всё это время сидели там. Я не могла больше молчать. Я не могла затыкать себя и чувствовать рвущуюся наружу панику. Меня одолевали страх и злость. Я чувствовала жгучее желание уничтожить что-нибудь. Разбить, так же, как разбили меня. Как мой мир рушился, разлетелся на куски, так и я хочу разбить что-нибудь. Увидеть этот крах целостности какой-то вещи, понять, что было внутри меня и почему сейчас я не могу с лёгкостью купить что-то новое, взамен той вещи.

– Из-за своей оплошности ты заставила волноваться дорогих людей, - поучает меня. Надо же. И это мне говорит человек, который не может с собой разобраться. Не может даже свои чувства успокоить. Не может одну женщину, любимую, поставить на место. Терпит её оскорбления, унижения, лишь бы она просто была рядом.

– Мазохист, - я опустила взгляд и вырвала телефон из рук. Я знала, что Егор услышал меня, но, каким образом заслужил подобное, он не понял. И правильно.

– Скавронская, ты мне совсем не нравишься, - он коснулся рукой лба и щеки.