Чтение онлайн

Мы сверстники, а не практикант и ученица. И от этого мне становилось веселее.

Внутри всё ещё закипала жижа страсти. То безумство, которому мы были подвержены оба, до сих пор таилось там, в глубине наших тел. Не могла понять, хочу я продолжения или нет. Там, на лестнице, порыв настиг внезапно. Внезапно захотела Егора, так и не задумавшись ни о чём. Похоже, у него было то же самое, потому что он помрачнел и выдал:

– Жалеешь?

Ему принять моё решение было проще, чем своё собственное, но я не знала об этом. Я вообще не знаю, что чувствуют двадцатитрёхлетние мужчины.

Если так задуматься, то в тот момент я не жалела. В тот момент наоборот, желала всего того, о чём ты сейчас переживаешь. И не пытайся скрыть – всё равно показал мне немного себя. И показал слишком рьяно, чтобы вот так просто забыть об этом.

– Нет, - поразительно, каким гулом разносится собственный голос в недрах души. Словно она такая глубокая и пустая. Он ведь меня не опустошил?

Опустошил то, что было заполнено страстью и желанием. Признайся, Кать, ты ведь вполне смогла бы отдаться ему там. Если бы не те девочки, ты бы остановилась? Ты бы остановила Егора? Или дала всему случиться?

– Не похоже, что ты врёшь, - ироничная ухмылка, и Егор вернулся в привычное амплуа.

Теперь говорить труднее с каждой минутой. Чем больше он внедряется в свой образ, тем труднее его вывести на чистую воду. Тогда на лестнице он был, как оголённый провод, чистая энергия, чистое электричество. Из-за него загорелась и я.

– А вы жалеете?

Мне не до шуток ещё. Не могу так быстро вернуться в тот образ, в котором общаюсь с тобой.

– Прелюдия на лестничной клетке с ученицей? Что ты, я мечтал об этом! – по его интонации непонятно, шутит он или нет. Да, это сарказм, но он действительно так думает или прячет своё мнение за ним, как за панцирем?

– Вам не понравилось?

Мои слова звучат не жалко. Я не хотела выглядеть такой, но сказать, как это тогда выглядело, не могу. Никогда ещё не приходилось говорить парню или мужчине такое. Никогда ещё у меня не было подобной ситуации. Я должна быть растеряна, но вместо этого держусь. Быть может, я действительно боец, как Егор и говорил.

– В том-то и дело, Скавронская, - он прошёл мимо меня, подходя к своему рабочему столу, доставая из ящиков какие-то бумаги, но умолк.

Я жду ответа. Ты не закончил мысль. Что ты хотел сказать? Мне нужно знать. Отвечай. Сейчас же!

– В чём дело? Вам понравилось или наоборот, противно?

После слов закусываю губы и с лёгким ропотом смотрю за практикантом. Делает вид, что изучает бумаги, хотя даже не садится за стол. Уткнулся в них, как в свою защиту. Морщит лоб немного, и взгляд такой серьёзный. Пальцы немного подрагивают. Ты всё ещё возбуждён. Можно подумать, я не вижу этого. Да, не вижу. Твои штаны скрывают надёжно, иначе ещё в коридоре ты бы прикрывал своё уязвимое место. Но это означает, что это не так. Ты ещё возбуждён. Ты ещё помнишь моё тело рядом, мою шею, мои губы.

– Перестань сбегать от ответа!

– Я не могу, Скавронская, - надрыв больной раны. Давай, исповедуйся мне. Как я буду тебя понимать, если ты молчишь и прячешься от меня в этих бумагах? – Ты несовершеннолетняя. Однажды я чуть не перешёл черту и, чёрт подери, перешёл бы, не окажись тогда рядом Саши с Аней. Я даже… по имени тебя назвать не могу.

Мне не нравились эти разборки, но без них мы не можем куда-то двигаться. Хоть вместе, хоть раздельно. Сейчас надо сделать всё, вывести его на разговор, чтобы сдвинуть с мёртвой точки то, чему ещё нет названия. Возможно, я ошибаюсь, и лучше его оставить в покое, дать ему время самому во всём разобраться. Он ведь единоличник, самостоятельный, взрослый человек. Я, кстати, так и не знаю, называть его мужчиной или парнем. Но дело не в этом - я хочу ему помочь прояснить ситуацию. Не только в своих шкурных интересах, а и для него. Может, ему трудно. Интересно, как давно во мне эта жалость или добродушие появились? Я не замечала.

– Называл. Катерина. Когда Лена пришла к тебе домой, - нельзя иронизировать сейчас. Нужно быть мягкой и сердечной. Или как ещё его вывести на откровения? – Хотя у тебя тогда не было выбора. Назови ты меня по фамилии - это выглядело бы низко для тебя.

Он снова отвлёкся от своих бумаг и смотрел на меня. А я – нет. Не хотела видеть то, что Егор вкладывал в этот взгляд. Не хотела видеть там воспоминания того вечера. Считаю его своим позором. Отгораживаюсь от любых напоминаний о нём. Я тогда вспылила сначала перед ним, показала свою привязанность и слабость, а потом вела себя неподобающе - защищала практиканта. Нет, дело не в самоуважении как таковом. Дело в Лене. Я позволила ей увидеть свои чувства, пока Егор никак меня не воспринимал. И не важно, что он тогда сказал. Он сказал, что я лучше Лены. А потом просто не заметил, как меня не стало. Именно поэтому она так яро позиционировала эти “мы”. И именно поэтому меня это взбесилo. Это моя слабость. Моя ошибка. Мой позор.

– Что ты хочешь этим сказать? – ты серьёзен, ждёшь моего ответа, моего анализа тебя. И что мне тебе сказать так, чтобы не обидеть?

– Лишь то, что я сказала, - я не могу быть слабой сейчас, не знаю, чего ожидать от тебя. Я должна быть сильной, гораздо сильнее тебя, но сделать вид, что я слаба. Истинная женщина. Та женщина, которую ты любил и, возможно, всё ещё любишь. – Ты не хотел принимать мою помощь и обмануть Лену. Ты просто впустил её и играл сам, хотя у тебя была поддержка. Один в поле – воин.

– Прекрасно, что ты это понимаешь, - язвительно бросил Егор, обошёл стол и уселся за него. Демонстративный жест «не хочу разговаривать».

– Через две недели мне восемнадцать, - подхожу к столу и кончиками пальцев провожу по краю крышки стола, отвлекая его взгляд от букв, - а тот инцидент в лифте меня испугал, но ничего же не случилось, - снова взгляд в текст направил. – Какая у тебя следующая отговорка?

– Да причём тут это?
– маленький срыв, откидывает бумаги, и они со свистом улетают со стола. Опускаются на пол. Пачкаются. Я слежу за ними взглядом, за каждым листиком, не в силах поднять взгляда на него после этого жеста. – Скавронская, то, что между нами, ничего не значит.

Наконец, смотрит в глаза. Я могу читать тебя. Немножко. Только-только начинаю учить предмет «Егороведение. Часть 2. Чувства». Ты не злишься, хотя повысил голос. Я не раздражаю тебя. Вернее не так, раздражает тебя кто-то, но не я. И, похоже, ты срываешься на мне, потому что я связана с твоими чувствами. Только как? Этого пока не могу прочесть.

Он делает импульсивные выпады, бросает бумаги, сжимает крышку стола пальцами добела, морщит лоб и сводит брови к переносице, расширяет ноздри и кривит губы, поджимает их, напрягает шею так, что выступают ключицы… А я стою и смотрю на это. Могу отреагировать бурно, отреагировать спокойно или не отреагировать вообще. Но моя реакция - ничто, она - не важна. Важно совершенно другое.

Ты. Твоя скрытая агрессия направлена не на меня, но почему-то срываешь её на мне.

Что я для тебя значу?

Ты позволяешь себе срываться на мне. Ты, человек с закрытой шкатулкой мыслей и эмоций, срываешь самое первое, самое вязкое чувство – злость. Я должна быть подавлена или взбешена, но ничего, кроме спокойствия, не ощущаю. Так должно быть?

– Я не верю тебе, - говорю спокойно и размеренно, словно о какой-то безделушке рассказываю. – Если бы я для тебя ничего не значила, ты бы не задумывался над тем, что даже имени моего произнести не можешь.